Это утверждение выглядит парадоксальным, только если предполагать, что правящая элита была однородна и лишена критической установки. Изучение космических инженеров показывает, что эта самая привилегированная группа советской технической интеллигенции имела расколотую идентичность: замкнутый мир послевоенного ракетостроения усиливал их близость к военным, в то время как работа над передовыми технологиями подпитывала их чувство принадлежности к международной технонаучной элите. Непрерывные споры о военных и исследовательских приоритетах в космических полетах отражали это глубоко укорененное противоречие в идентичности космических инженеров.
Королев и другие главные конструкторы не просто использовали сети личных связей, чтобы выполнять государственные приказы более эффективно. Они использовали эти связи, чтобы рекрутировать новых союзников в реализации собственной программы освоения космоса. Королев конструировал и строил ракеты, которые номинально имели двойное назначение, но фактически гораздо лучше подходили для космических полетов, чем для военных целей. Челомей, напротив, проектировал ракеты под пригодное для хранения топливо, получил поддержку военных и пытался использовать эту поддержку, чтобы продвигать свои космические проекты.
Инженеры-ракетчики в той же мере манипулировали системой, в какой система манипулировала ими. В 1966 году, стремясь обуздать независимую деятельность главных конструкторов, Комиссия по военно-промышленным вопросам установила официальную процедуру, согласно которой главные конструкторы более не могли действовать в обход Комиссии при попытках лоббировать свои интересы. Они обязаны были получить одобрение своих предложений от Комиссии и Министерства обороны, перед тем как обращаться к политическому руководству. Бывший заместитель председателя Комиссии позднее признавал, что, «конечно, не всегда это пунктуально выполнялось»237.
Профессиональные сети связей инженеров-ракетчиков не просто помогали работе советской оборонной промышленности. Они стали каналами, через которые формулировалась, дискутировалась и переопределялась советская космическая политика. Работая параллельно и часто в противовес сложившимся административным иерархиям, главные конструкторы могли разрабатывать и продвигать собственные программные инициативы. Именно их предложения, неохотно одобрявшиеся советским правительством, привели к Спутнику, полету Гагарина и амбициозным межпланетным и лунным программам. Именно их технократическое видение будущего как технологической утопии захватило воображение общества в начале 1960-х годов. По иронии истории, пытаясь избавиться от политического наследия сталинизма, советское общество вдохновлялось продуктами инженерной культуры сталинской эпохи.
12 апреля 1961 года исторический полет Юрия Гагарина в космос потряс весь мир. Толпы восторженных советских граждан высыпали на улицы праздновать это событие. Вслед за этим советская космическая программа смогла похвастаться еще целым рядом успехов: первый групповой полет, первая женщина в космосе, первый полет многоместного корабля и первый выход в открытый космос. Для послевоенного поколения советских людей триумфы космонавтов выглядели как вознаграждение за жертвы военных лет и за лишения сталинской эпохи. «Ну, в детстве, конечно, как в те годы было принято, космос, космос, космос»,– вспоминал представитель «поколения Спутника»238. Согласно опросу 1963 года, советская молодежь считала полет Гагарина подвигом века239.
Космонавты послужили образцами для «нового советского человека», гражданина советского государства будущего. Создание нового советского человека стало частью повестки благодаря новой программе Коммунистической партии, принятой XXII съездом партии всего через несколько месяцев после полета Гагарина. Советская пропаганда ярко изображала космонавтов как героев, бесстрашно летящих в своих космических кораблях навстречу неизвестному, однако на деле роль космонавтов на борту корабля была весьма ограниченной. Советские космические аппараты были полностью автоматизированы. Хотя на них и были установлены системы ручного управления, их функции были строго ограничены и они могли использоваться только в экстренных случаях. Конструктор системы ручного управления «Востока» в шутку резюмировал инструкции для Гагарина четырьмя словами: «Ничего не трогай руками!»240 В представлении советских инженеров о пилотируемом полете космонавт летел
