Разделение функций управления между человеком и машиной отражало соотношение властных полномочий институций, ответственных за подготовку космонавтов и за конструирование автоматики, а также, в свою очередь, само воздействовало на эти полномочия. Конструкторское бюро Королева добилось беспрецедентного контроля над множеством аспектов космической программы. Командование Военно-воздушных сил, курировавшее отбор и подготовку космонавтов, пыталось добиться большего влияния на составление полетных заданий, но Королев не желал делиться своими полномочиями на принятие решений ни с какой внешней инстанцией. В частности, он играл главную роль в принятии решений по целому ряду вопросов, выходящих за пределы инженерной тематики, например таких, как поставка космических аппаратов, отбор экипажа, программа подготовки космонавтов, планирование полета и наземное управление полетом. Его роль безоговорочного лидера в собственном конструкторском бюро служила отражением того центрального положения, которое отводилось его бюро во всей космической отрасли215.
Автоматизация «Востока» задала тенденцию, которая десятилетиями господствовала в советской пилотируемой космической программе. Несмотря на расширение функций ручного управления на кораблях «Союз», роль космонавта по-прежнему, по сути, сводилась к подстраховке автоматики на случай чрезвычайной ситуации. Для астронавтов на «Джемини» и «Аполлоне» ручная стыковка была обычным делом, в то время как космонавты на «Союзе» лишь изредка могли попробовать выполнить процедуру вручную. Такие попытки часто оканчивались неудачей, поскольку усилия инженеров были в основном направлены на усовершенствование автоматики, в то время как космонавты не были снабжены необходимым оборудованием, не были надлежащим образом подготовлены или не получали своевременного разрешения на ручную стыковку в сложных условиях216.
Космонавтов возмущала эта тенденция к полной автоматизации. Некоторые из них усматривали ее истоки в идеологических основах советской системы. Например, Валентина Пономарева, бывшая кандидатка в космонавты и дублер Терешковой, писала в своих мемуарах: «…„ставка на автоматику“ была следствием и составной частью свойственного нашей идеологии тотального недоверия к человеку. …пропаганда постаралась внедрить в сознание людей мысль, что техника решает все. Отсюда непосредственно вытекало, что отдельный человек мал и ничего не значит, что он лишь „винтик“ огромного механизма»217. По всей видимости, эта критика советской идеологии не вполне по адресу. Автоматизацию поощряли не партия или правительство, а сам образ мышления космических инженеров, заточенный на контроль. Этот образ мышления возник в попытке уменьшить неопределенность и риск и в борьбе с недостатками общей организации космической программы.
Здесь можно заметить своеобразную историческую иронию. Конструкторы космических аппаратов – одни из самых талантливых и изобретательных инженеров страны, сливки советской технической интеллигенции – в самый разгар оттепели построили корабль, который воплотил в себе идеи контроля и власти, вытекавшие из идеализированного этими инженерами образа сталинской эпохи. «Восток» стал техническим аналогом тоталитарного мифа, всеведущего паноптикума, следившего за каждым движением космонавта218. Подобно любому другому техническому артефакту, «Восток» отражает профессиональную культуру своих конструкторов. В той мере, в какой эта культура несла на себе отпечаток сталинской эпохи, можно сказать, что «Восток», самый прославленный артефакт оттепели, был летающим символом мифологизированного сталинизма.
Двойное управление «Востока» – автоматизированное и ручное – отражало двойное назначение этого космического аппарата: для военных и гражданских целей. Как широко освещаемый в медиа проект, осуществляемый при этом в закрытых оборонных организациях, космическая программа представляла собой аномалию, своеобразную гибридную сущность. Это вызывало внутренний раскол в идентичности космических инженеров, работавших, например, в возглавляемом Королевым Особом конструкторском бюро №1, которое занималось разработкой как военных ракет, так и космических кораблей и ракет-носителей. Их исходная профессиональная идентичность как секретных инженеров-ракетчиков, работавших в изоляции от остального мира, сталкивалась с новообретенным ощущением пребывания (пусть и анонимного) в центре внимания219.
