Черток отмечал, что у инженеров-ракетчиков не было культурной утонченности, обычно ассоциируемой с интеллигенцией. «Действовать, а не болтать, рисковать, влиять на ход событий как можно решительнее – таков был стиль работы. Многим в нашей среде не хватало тех черт интеллигентности, которые называются культурой общения, тактом, воспитанностью. Но каждый в каждом ценил чувство юмора, проявлял к работе товарища внимание, старался, если требовалось, прийти на помощь»228. Действительно, по воспоминаниям, участник первого состава Совета главных конструкторов Михаил Рязанский, который был «подчеркнуто интеллигентен, неизменно вежлив, корректен, доброжелателен», по своим манерам был исключением на фоне стиля поведения, преобладающего среди других членов Совета229. Главные конструкторы – жесткие переговорщики и строгие управленцы – часто считали утонченные манеры признаком слабости. Например, Королев поначалу не доверял конструктору систем связи Юрию Быкову. «Его настораживала подчеркнутая корректность, внешняя и внутренняя интеллигентность Быкова. Не дрогнет ли он в решающий и трудный миг, когда на карте может оказаться жизнь космонавта, престиж страны?» – вспоминал Черток230. В конце концов Королев преодолел свои подозрения, но его первоначальные сомнения показательны.
Гражданские инженеры всегда были окружены военными; в их число входили подразделения, обслуживающие стартовый комплекс, военные специалисты, занятые испытаниями ракетно-космической техники, и высшее военное руководство, наблюдающее за пусками. В условиях постоянного общения гражданских и военных в ракетно-космической отрасли возникла любопытная переходная категория «гражданских военных»: так называли военных инженеров, приписанных к группам гражданских инженеров для помощи в разработке ракетной техники231. Ряд ключевых постов в руководстве ракетостроения в оборонной промышленности занимали военные офицеры, для которых было сделано исключение, позволявшее им работать в гражданских учреждениях, одновременно оставаясь военнослужащими232. Профессиональная культура инженеров-ракетчиков была проникнута духом и ценностями военной службы. Но их идентичность оставалась расколотой: приверженность цели создания оружия для защиты социалистической Родины сталкивалась со стремлением осваивать космос. При этом они зачастую рассматривали первую цель лишь как средство для второй.
Когда уже в постсоветскую эпоху Черток писал свои мемуары, он сформулировал несколько черт, которые, по его мнению, описывали типичных советских инженеров-ракетчиков: они находили смысл жизни в творческой инженерной работе, сочетали техническую работу с организационной деятельностью, несли личную ответственность за результаты проекта, работали в изоляции от своих западных коллег и полагались только на отечественные технологии, работали в сотрудничестве с учеными из других областей и считали себя членами «гигантской технократической системы, теснейшим образом связанной с государством и идеологией социалистического общества»233.
Вера инженеров в технократическую утопию хорошо сочеталась с марксистским взглядом на научно-технический прогресс как фундамент строительства лучшего общества. В отличие от многих писателей, художников и ученых, космические инженеры держались на безопасной дистанции от любых опасных политических тем234. Один конструктор космических аппаратов признавал: «диссидентов среди нас не оказалось»235. Космическим инженерам нужен был советский режим, чтобы претворять в жизнь свои амбициозные космические планы, в то время как режим нуждался в их помощи для усиления обороны и повышения престижа государства. Ведущие инженеры постепенно вошли в политическую элиту страны. Главные конструкторы Королев, Глушко, Янгель и Челомей стали делегатами партийных съездов, а Глушко и Янгель присоединились к правящему ареопагу, Центральному комитету Коммунистической партии.
В своем выдающемся исследовании «Техника и общество при Ленине и Сталине» Кендалл Бейлс отметил «парадоксальную связь» между технической интеллигенцией и советским государством: «Подобно тому как российская аристократия снабжала кадрами высшие уровни царской бюрократии до 1917 года и обеспечивала ядро „критически мыслящей“ интеллигенции в XIX веке, техническая интеллигенция после смерти Сталина являлась самой обширной группой, из которой рекрутировалась правящая элита, и в то же время стала большой частью новой, критически настроенной интеллигенции»236.
