Космических инженеров воодушевлял массовый энтузиазм по поводу Спутника и первых полетов человека в космос. Черток вспоминал: «Эффект, вызванный запуском новой ракеты, теперь известной как ракета-носитель „Спутник“, оказался совершенно неожиданным. Рабочие, инженеры, научные работники многочисленных НИИ, КБ, сотрудники космодрома, которым казалось, что они делают очень важное, но обычное дело, вдруг увидели, что дело-то совершенно необычное. Каждый участник разработки, изготовления, подготовки и пуска почувствовал себя непосредственно приобщенным к научному подвигу, к ярчайшей дате в истории человечества»220.
Тем не менее советское руководство решило держать в тайне личности Королева и других ведущих космических инженеров, поскольку все они одновременно участвовали и в сверхсекретных оборонных проектах. Всеобщее внимание сосредоточилось на космонавтах, в то время как главные конструкторы были заметны лишь своим отсутствием на публичных торжествах. Совсем другие люди, зачастую вовсе не связанные с космической программой, путешествовали за границу, произносили речи и получали почести. Королев упоминался в прессе лишь как анонимный «Главный конструктор» и оставался неизвестным вплоть до своей смерти в 1966 году. В сентябре 1963 года, когда прошло уже немало времени после Спутника и полета Гагарина, Королев отдыхал на Черном море и решил посетить публичную лекцию о советских триумфах в космосе. Никто в аудитории, включая лектора, не знал, кто он такой221. Даже перспектива получить Нобелевскую премию за Спутник и позднее за полет Гагарина не подвигла руководство раскрыть личность Королева. В ответ на запрос Нобелевского комитета Хрущев, как утверждается, сказал, что «автором спутника был „весь советский народ“»222. Королев однажды горько посетовал старому другу, мол, «я – подпоручик Киже. Фигуры не имею. И так, наверное, иметь и не буду…»223
Советская космическая промышленность была частью обширного военного комплекса производства ракетной техники и ядерного оружия, и инженеры-ракетчики подчинялись тем же строгим правилам секретности, что и остальная оборонная промышленность, а возможно, и еще более строгим. Правила Министерства обороны от 1957 года требовали «предупреждения случаев разглашения в личных письмах и разговорах с родными и знакомыми сведений о дислокации, действительном наименовании части (учреждения) и характере проводимых там работ»224. Частную корреспонденцию подвергали регулярным проверкам на разглашение государственной тайны. Суровые предупреждения не остановили волну нарушений режима. Например, в одном военном подразделении в 1959 году за один только июль цензоры зафиксировали 62 случая нарушения режима секретности в частных письмах. В декабре 1959 года министр обороны издал суровый приказ «решительно покончить с либерализмом и сурово наказывать тех, кто допускает ротозейство и притупление бдительности»225.
Оттепель открыла для академических ученых новые захватывающие перспективы: стали возможными общение с иностранными коллегами, поездки на конференции и публикации за рубежом. Но инженеры-ракетчики, несмотря на свой непосредственный вклад в исследовательский проект огромной международной значимости, оставались изолированы от Запада. Черток вспоминал, что накануне Второй мировой войны Королев и его сотрудники «мечтали, что вместо намечавшейся конфронтации взаимодействие ученых стран-победительниц будет закономерным продолжением военного союза. В конце 1946 года, вернувшись с какого-то совещания из Берлина, Королев, загадочно улыбаясь, сказал мне и Василию Харчеву: „Приготовьтесь лететь за океан“. Увы! До самой кончины Королева ни он и никто из его ближайших сотрудников „за океаном“ так и не побывали»226.
Совместная работа над засекреченными проектами, которые должны были держаться в тайне даже от членов семьи, специфический образ жизни во время продолжительных командировок в суровом климате и скудных условиях космодрома, чувство гордости за международно признанные результаты и горечь из-за отсутствия публичного признания заслуг – все это значительно усилило групповую идентичность инженеров-ракетчиков. Совместная жизнь формировала одинаковые ценности и интересы. Один инженер, возвращаясь в Москву с космодрома, по ошибке взял в аэропорту чужой чемодан и, к своему удивлению, обнаружил в нем почти те же вещи, что были и у него: «Лежала в коробочке бритва „Харьков“, точь-в-точь как моя, несколько номеров „Нового мира“ – и у меня были те же, перчатки, шлем и штаны из летного комплекта, кое-какое бельишко и туалетные принадлежности. Несколько недавно купленных книжек почти полностью повторяли ассортимент моей покупки во время торчания на „десятке“»227. Владельца чемодана вскоре нашли; им действительно оказался другой космический инженер.
