Но не тут-то было! На следующий день, 11 ноября 1922 года, когда заседание суда возобновилось, председатель трибунала огласил телефонограмму начальника исправдома о том, что прошедшей ночью Пантелеев, Гавриков, а также еще несколько членов банды, включая Рейнтопа (Сашка Пан) и Лысенкова (Мишка Корявый), бежали из тюрьмы. Несколько минут после этого сообщения в зале суда стояла мертвая тишина. Все смотрели на скамью подсудимых, словно желая убедиться, что Пантелеева там действительно нет. Сначала все подумали, что произошло какое-то недоразумение, что, например, задержался конвой или что кто-то из чиновников что-то перепутал. Все знали, что бежать из исправдома было невозможно, но Пантелеев все-таки убежал. Наверное, именно тогда кто-то из присутствующих в зале суда из числа мелких воров и произнес восхищенно первым: «Фартовый!» Таким образом. уЛеньки появилось новое прозвище, которое осталось с ним до конца его недолгой жизни.
Каким же образом произошел один из самых известных и в то же время загадочных побегов заключенных из тюрьмы? Официальная версия выглядит так.
Побег готовился заранее. Причем массовый побег должен был состояться еще 7 ноября. В эту ночь должны были быть открыты некоторые камеры, где сидели бандиты. Содействовавший побегу надзиратель четвертой галереи Иван Кондратьев за 20 миллиардов рублей должен был отвлечь внимание другого надзирателя, Васильева, а в это время Рейнтоп (Сашка Пан), выпущенный на территорию галереи заранее и уже обладавший необходимыми ключами, переданными ему все тем же Кондратьевым, должен был открыть камеры Пантелеева и Лисенкова (Мишки Корявого). Все было сделано в точности так, как планировалось. 7 ноября около четырех часов ночи в камеру Лисенкова вошел Рейнтоп, забрал одеяло и простыни и унес к себе в камеру. Там одеяло было разорвано на длинные полосы, которые были крепко связаны между собой. После этого Рейнтоп должен был пригласить надзирателя Васильева к себе в камеру выпить чай, и в этот момент его планировалось связать. Поскольку до этого Васильев неоднократно распивал чаи с заключенными, никто не сомневался, что его без особого труда удастся и на этот раз заманить в камеру. Тем временем надзиратель Кондратьев должен был оставаться в дежурной комнате, как бы ничего не подозревая, а на самом деле ему вменялось в обязанность следить за тем, чтобы раньше времени не была поднята тревога. Пантелеев предполагал спуститься по связанной из простыней веревке вниз на другую галерею. К этому времени Кондратьев должен был также спуститься вниз, якобы для проверки главного поста и тут для видимости беглецы на него должны были напасть и связать его. Условным знаком для выхода Кондратьева из дежурной комнаты должно было стать тушение огня в коридорах исправдома. Кроме того, день 7 ноября был выбран не случайно, так как бандиты справедливо предполагали, что многие конвоиры исправдома станут отмечать очередную годовщину революции и их бдительность будет притуплена.
Однако тщательно разработанный план побега в ночь на 7 ноября был сорван с самого начала. Надзиратель Васильев хотя и вошел в камеру к Рейнтопу и даже взял приготовленный для него чай, но тут же ушел допивать его в дежурную комнату. Таким образом, побег не состоялся.
Согласно показаниям Гаврикова, который был пойман после побега и рассказал о нем довольно подробно, на самом деле побег 7 ноября не состоялся из-за того, что участники банды, понимая, что в отношении них будет вынесен обвинительный приговор, тем не менее надеялись, что к очередной годовщине Октябрьской революции новая власть объявит амнистию, под которую они попадут, и, следовательно, они не будут расстреляны. Кстати, Гавриков утверждал, что в Третьем исправдоме вообще царили довольно странные порядки, например, заключенные регулярно собирались в камере известного преступника Абрама Вольмана (того самого, который пытался когда-то сдать Пантелеева сотрудникам ГПУ). Между прочим, на допросах у следователя Гавриков отнюдь не сразу признался, что в организации побега принимал участие надзиратель Кондратьев. Сначала он утверждал, что все камеры открывал Сашка Пан, который, как оказалось, обладал прекрасными в этом смысле способностями. Он же якобы и отключал электричество. Впрочем, как я полагаю, Гавриков сам толком не понимал, каким образом удалось совершить столь дерзкий побег. В детали его никто никогда не посвящал.
Спустя три дня после провала первого побега, 10 ноября, после завершения очередного заседания суда, когда Пантелеев выступал в последний раз, он, вернувшись из трибунала и проходя по галерее, шепнул находившемуся в одной из камер убийце и грабителю Иванову-Раковскому: «Мне — левак, надо бежать!» («Левак» на блатном жаргоне означал — расстрел). По камерам бандитов разместил все тот же надзиратель Кондратьев. Пантелеев был отправлен в камеру № 196, Лисенков — в № 195, Рейнтоп — в № 191 и Гавриков — в камеру № 185. Перед помещением в камеры Пантелеев и Гавриков были обысканы самым тщательным образом. У них ничего не нашли.
