«Сначала нас поместили в один из пересыльных лагерей для военнопленных. В первое время гитлеровцы старались внушить нам, что они гуманно относятся к советским военнопленным, – война шла к концу. Они вернули нам даже отобранные ордена, сохранили форму. На допросах нам обещали в любое время дать свободу, если… перейдем на их сторону! Это означало, что мы должны стать пособниками врага, изменить своему народу, своей Родине. Таких среди нас не нашлось».
Каждый из сбитых летчиков по-своему переживал трагедию плена, каждый надеялся бежать при удобном случае, пробиться к своим. Об этом Девятаев не раз беседовал с Вандышевым и Кравцовым. Перебрали десятки вариантов и возможностей. Все знали: за попытку побега – смерть, за разговоры о побеге – карцер. А то и расстрельная пуля.
Однажды, перед наступлением темноты, к Девятаеву подошел Вандышев:
– Попробуем сегодня ночью? Вокруг деревья, перелески, лагерь, похоже, не огорожен… Может, вырвемся…
Но Девятаеву бежать было еще не под силу: нога ощутимо болела и он с трудом передвигался с помощью палки.
– Бегите без меня, а я в другой раз, – с тоской сказал он.
Ночью Вандышев и Кравцов вышли из барака. Но под утро вернулись – наткнулись на колючую проволоку, опоясывавшую лагерь. Проволока однорядная, без электричества, можно было бы пролезть, но за ней разгуливали патрули со сторожевыми овчарками. Незадолго до этого из лагеря бежали двое смельчаков; их поймали: одного до смерти загрызли собаки, другого застрелил часовой. Летчики решили более тщательно подготовиться к побегу, подыскать момент получше, а там, глядишь, и Девятаев встанет на ноги. Три бойца – это уже звено. Можно и в бой!
Из пересыльного лагеря их в вагонах перебросили в стационарный – под польским городом Лодзь. Рельсы пролегали прямо по территории лагеря. Поезд прибыл в обеденное время. Еще из вагонов они увидели длинную очередь изможденных, оборванных, угрюмых людей.
– Неужели это наши летчики? – вырвалось у Вандышева.
– Были летчиками, да отлетались. Скоро и вы такими станете! – пообещал сопровождавший пленных немец-переводчик.
Все с ужасом смотрели на очередь полулюдей-полускелетов, закутанных в лохмотья. Они понуро стояли с алюминиевыми мисками и один за другим подходили к бочке посреди двора, из которой им наливали «суп». От одного запаха этой бурды из брюквы подташнивало. Да и ту плескали в миску, только чтобы дно прикрыть. А некоторые, самые нетерпеливые, и вовсе получали черпаком по голове. Поэтому очередь была довольно послушной. Все-таки то была еда, и еда горячая…
Жили в бараках, обнесенных колючей проволокой, по которой был пропущен ток высокого напряжения. Окна на ночь закрывались ставнями. В первый же день у многих отобратли ордена. На сувениры? Или на серебро польстились? Как бы там ни было, но «звено» Вандышева свои награды спрятало. Вандышев отсчитал от двери вдоль каменной стены четыре шага и закопал ордена Кравцова, свои и Девятаева. Может, удастся после войны найти? До этого два своих ордена Девятаев хранил под повязкой на левой руке. По счастью, при обысках их не нашли. Теперь же они были спрятаны более чем надежно – мать сыра земля хранила их.
В тот же день всем новоприбывшим выдали бирки с номерами. Каждый из них должен был забыть свою фамилию, имя, отчество и помнить только номер. Что уж там говорить о человеческом достоинстве?!
В этом лагере Девятаев встретил летчика-штурмовика Ивана Пацулу. Они водили дружбу еще на фронте. Здесь же еще больше сблизились, помогали друг другу переносить лишения. Иван Пацула рассказал о своем неудавшемся побеге, о пытках, перенесенных им в карцере.
Кусочек хлеба-суррогата, наполовину состоявший из древесных опилок, выдавался на весь день. Надсмотрщики цинично заявляли, что они, русские, не умеют есть хлеб. Его, мол, нужно съедать не сразу, а постепенно, только при этом условии можно приглушить голод. Не рассказать обо всех изуверствах носителей «нового порядка», об их жестокости. Каждый издевался над пленными, как подсказывала ему садистская фантазия. Например, по распоряжению начальника лагеря полуголодных заставляли после обеда бегать вокруг колодца.
– Эта зарядка необходима для лучшего усвоения пищи, – посмеивался лагерфюрер.
Лагерь под Лодзью в отличие от сортировочно-пересыльного походил на солидное предприятие по переработке военнопленных в бессловесных рабов: вышки с пулеметами, колючая проволока под напряжением, прожекторные посты, бесчисленные длинные бараки и каждодневные побои по любому поводу. Слова были не в чести, в ходу были только тумаки, пинки, удары плетками и дубинками…
Раннее зимнее утро. Солнце лениво поднялось над горизонтом – алое, бесформенное, как кузнечная поковка. На аппельплаце в луче прожектора застыл неровный строй военнопленных. Идет перекличка в присутствии начальника лагеря.
– Номер триста сорок первый! – выкликает охранник.
– Я, – отвечает Девятаев.
– Триста сорок второй!
– Я, – откликается сосед справа, сутулый человек без возраста с малиновыми пехотными петлицами на драной заношенной шинели.
Девятаев незаметно протягивает ему ладонь:
