Приземление было жестким, и на какое-то время он потерял сознание. Потом пришел в себя, лежа на опушке леса… После заоблачных высот земля придвинулась к его глазам неожиданно близко, как будто после созерцания мира в телескоп ему вдруг подставили окуляры микроскопа. Это было совсем другое пространство, где травинки стояли как деревья, хвоинки громоздились как баррикады бревен, а муравьи носились со скоростью гончих; еловая шишка казалась поверженной башней, причудливо сложенной из чешуек-кирпичиков. В этом тихом мире букашек и былинок не рвались снаряды, его не прошивали огненные трассы. В нем было все понятно и радостно, и он, летчик-истребитель лейтенант Девятаев, вдруг снова стал мальчиком Мишей, который, отбросив сачок, прилег на землю, чтобы рассмотреть поближе жизнь муравьев и божьих коровок…
Это все, что он мог сделать, – просто смотреть. Любое движение вызывало нестерпимую боль. Ему показалось, что позвоночник сломан, и его обломок вонзился в легкие, поэтому так трудно дышать. Но «диагноз» не подтвердился: позвоночник, слава богу, не сломался, и ребра тоже были целы. Где-то он читал о греческом герое Антее, который обретал силы, прижавшись к земле. Вот и он вбирал сейчас токи родной земли, приходя в себя… И он бы стал сильным, как Антей, если бы над ним не встал немецкий солдат с автоматом:
– Ауфштейн! Лос, лос!..
«Вставать, не вставать? Не встанешь – пристрелит». Девятаев с трудом поднялся на ноги. Сделал шаг, другой…
Так начался для него плен…
«Очнулся я в разрушенной землянке. С трудом перевернулся на бок и увидел еще двух человек. Один из них придвинулся ко мне:
– Жив, браток?
Оба они оказались тоже летчиками. Они и сообщили мне дикую, не укладывавшуюся в сознании весть: мы в фашистском плену…
Вскоре нас подняли немцы и куда-то повели. Выбраться наружу мне стоило большого труда и мучений, несмотря на помощь товарищей. Раненых, почти беспомощных, нас вели под усиленным конвоем. Новые незнакомые друзья поддерживали меня под руки, так как самостоятельно идти я не мог. Голова шла кругом, перед глазами стояла красная пелена. Все тело сотрясала лихорадочная дрожь. К горлу подступил твердый ком…
В памяти образовался какой-то провал. Всплывали только отдельные эпизоды воздушного боя, языки пламени в кабине самолета, а как я выпрыгнул, как раскрылся парашют, где и как приземлился – ничего не помню… Я никак не мог смириться с тем, что нахожусь в плену, и вначале почти поверил, что это сон. Но слишком явная и ощутимая боль в плече и колене правой ноги в конце концов убедила меня в том, что это страшная действительность. Что же мне теперь делать? Конечно, бежать во что бы то ни стало! Но как побежишь, если и на ногах не держишься? В какой-то землянке немецкий врач осмотрел нас, сделал перевязку. Потом зашел невысокий тучный офицер с реденькими светлыми прилизанными волосами.
– Ауфштейн! (Встать!) – крикнул он на всю землянку.
Я не понимал, что ему от нас надо, и как лежал на земляном полу, даже не шевельнулся. Фашист подскочил ко мне и ударил по моей обожженной щеке, да так, что искры посыпались из глаз.
– Ауфштейн! Шнель, ферфлюхтен швайн! (Встать! Быстро, проклятая свинья!) – исступленно заорал он на меня, топая ногами.
Я понял, что надо встать. С трудом начал подниматься, превозмогая нестерпимую боль. Ему, видимо, не понравилась моя медлительность, а потому он пнул меня ногой. Затем наклонился и стал изрыгать дикие ругательства. Тут все во мне закипело, бешено заколотилось сердце… Как? Меня в жизни никто не бил, а тут какой-то гад смеет издеваться!.. Сейчас я покажу ему, как бьют русские… Собрал в себе все силы, всю ненависть к врагу, до предела напряг каждый мускул, забыв про боль и про все на свете, я как пружина взметнулся с земли, нацелившись головой ему в подбородок… К сожалению, гитлеровец избежал моего удара, увильнув в сторону. А в следующую секунду он ударил меня наотмашь кулаком по лицу так, что упал я без сознания… Что потом делали со мной и сколько времени я был в забытьи, не знаю. Пришел в себя только ночью, в глубокой известковой яме. Сверху доносился разговор на чужом, непонятном языке, лай овчарок. На краю ямы то появлялись, то исчезали силуэты собачьих голов с настороженными ушами. Сырость пронизывала меня до костей, и я весь дрожал. Попытался подняться, чтобы лучше рассмотреть свое обиталище, но от страшной боли в колене закружилась голова, и я повалился на прежнее место, издав глухой стон. Вдруг кто-то заговорил по-русски, обращаясь ко мне. Это из другого угла ямы.
– Ну как, браток, живем? А мы уж не надеялись, что ты отойдешь, думали: конец тебе…»
Девятаев воспрянул духом: возле него снова свои, русские…
– Вы кто?
– Те же самые, что были в воронке, – ответил знакомый голос. – Я майор Вандышев. Штурмовик, командир эскадрильи.
Другой тоже был летчик, родом из Пензы, Михаил. Разговорились.
– Вот мы и отлетались, – заметил Девятаев. – Вчера еще парили в облаках, а сегодня сидим в яме… Вот жизнь!
