Допрашивали Девятаева опытные следаки – со знанием дела. Допрашивали, как это было принято, по классической схеме: сначала «злой» следователь угрожает всеми карами, запугивает, давит на психику, затем его сменяет «добрый» следователь, который старается «помочь» подследственному выйти из данной ситуации с минимальными потерями. У Михаила уже был печальный опыт бесед с дознавателями на «Черном озере» в Казани, поэтому он благополучно уходил из хитроумно расставленных сетей.
– Пойми и не обижайся, – увещевал его «добрый» следователь, – как мы можем верить тебе, когда ваш брат летун не раз перелетал к немцам за милую душу да еще шел служить во власовские эскадрильи? Откуда я знаю, кто ты такой и как попал в плен? Верить тебе на слово? На голубом глазу?
– Я не прошу верить каждому слову. Прошу лишь занести в протокол то, что я говорю. А говорю я как на исповеди.
– Я не поп, и ты не грешница с сеновала! Я следователь и верю только документам. А иногда и свидетелям. У тебя нет ни того ни другого.
– Документы мы оставляем в части перед вылетом на задание. Документировать полет, извините, не было времени. А свидетель у меня есть. Это мой ведущий майор Владимир Бобров. Он видел, как меня сбили, и может это подтвердить.
– Может, если остался в живых. То, что тебя сбили, я и без него могу в это поверить. Но как ты оказался у немцев – живой, здоровый, с оружием в руках? Есть директива о том, как следует действовать летчику, приземлившемуся на вражеской территории. Уходить в леса, искать партизан, отстреливаться до последнего патрона, а последнюю пулю – себе. Ты нарушил все пункты и сдался врагу.
– В плен я попал полуживой.
– Справка от врача есть? – усмехался «добрый» следователь.
– Я в десятый раз сообщаю, что летал на «аэрокобре», а она, зараза, не прощает, когда летчик ее покидает. Бьет хвостовым оперением до смерти. И меня шандарахнуло, поэтому приземлился как куль – без сознания. Таким меня и нашли и пистолет первым делом забрали.
– Ага, а потом тебе дали нюхнуть нашатыря, и ты очухался. А потом заботливые фрицы дали глотнуть тебе шнапса, и ты пошел. Кому горбатого лепишь? Знаешь, сколько я таких историй наслушался? Вон, посмотри вокруг, сколько таких в «бессознательном» состоянии в плен попали! Тысячи и тысячи! И у каждого либо «патроны кончились», либо сознание подвело. Всех, как одного, подобрали контужеными и в лагерь принесли. Никто и рук не поднимал… Вот я и говорю: один поступок может рассказать о человеке больше, чем тысяча слов.
– Так я и совершил такой поступок! Самолет угнал, товарищей спас!
– Верю! Верю… Я, братец ты мой, виню не тебя, а себя за то, что верю. Понимаешь это? Себя виню, а не тебя. Ты врешь, выкручиваешься, это понятно, это естественно. Но когда я стану тебе верить всерьез, я потом себе этого не прощу… Работа у меня такая – не верить! Почему я тебе должен верить, когда боевые летчики, не чета тебе, капитаны и майоры, как один, говорят, что угнать чужую незнакомую машину без подготовки – невозможно. «Хейнкель» не мотоцикл, сел, крутанул и поехал. То есть полетел…
– Но я же готовился, присматривался, изучал.
– Не ты готовился, а тебя готовили. И готовили, видимо, неплохо, раз сумел перелететь… Запомни: у каждого святого есть прошлое, у каждого грешника есть будущее. Так моя бабушка говорила. И была права. Я всегда даю своим подследственным шанс на будущее. Второй шанс у каждого из вас есть. А вот насчет третьего шанса – дудки! Поэтому давай колись!
Но Девятаев не «кололся», да и виниться ему было не в чем. Кривоногову тоже не верили. Никому из членов его «экипажа» не верили.
– Все вы в сговоре! – подменял «доброго» следователя «злой». – Насмотрелся я, наслушался про «ВВС – страну чудес»… Отвечай: где тебя готовили и кто готовил? С каким заданием перелетел линию фронта?
– Готовили меня в Оренбургском училище летчиков имени Чкалова. И перелетел я по-чкаловски. Как учили командиры…
– Ты давай не выпендривайся! Вас тут таких – армию можно укомплектовать. И все невиновные. Один невиновней другого. Вы тут немцам служили, а мы – Родине. Вы им сапоги разнашивали, чтоб шагать по нашей земле удобнее было. А наши бойцы свои сапоги до дыр истаптывали, пока до немецкой земли дошли… Есть разница? Вот в чем конкретно твоя работа состояла?
– Мы на аэродроме воронки землей засыпали.
– Ага! Чтобы немецким самолетам было сподручно взлетать и наши войска бомбить! Врагу подсоблял!
– Если чем и подсобил, так все это покрыл девятью сбитыми самолетами. И десятый им еще угробил, – не сдавался Девятаев.
– Насчет девяти самолетов – это мы еще выясним. А вот то, что ты казачок засланный, сомнений у меня почти нет. Как, впрочем, и доказательств тоже. Но найдутся добрые люди – выведут тебя на чистую воду!
– Выводить меня некому и не на что! – стоял на своем «самый старший из всех лейтенантов», как называл его в шутку Иван Кривоногов. Где он теперь? Тоже «фильтруется» или уже «отфильтровался»?
– Колись давай, колись! – наседал очередной следователь. – Куда летел? С какой целью? Какая задача была поставлена перед диверсионной группой?
