Эти ночные крики мучили его все последующие годы. «„Мордвин“, прикрой! Атакую!» – это было самое безобидное, что слышала Фаина. Но она понимала: это печать войны. Многие фронтовики в своих тревожных снах поднимали в атаку роты или укрывались от вражеских самолетов.
…Девятаев добирался до родного дома почти трое суток. Но добрался!
Казань начала 1946 года была такой же, как в предвоенные годы… На треть каменная, на две трети деревянная. Почти деревенский рубленый дом в одном из глухих городских переулков с палисадником, сарайчиками, поленницами ничем не отличался от сотен подобных жилищ. Но это дом советского героя… Только непризнанного.
Девятаев без шапки, в армейской шинели без погон проходит через коммунальную кухню, где коптили керосинки, гудели примусы. Он идет слегка покачиваясь, задевая столы.
– Пьяный, что ли? – ворчит соседка.
Фаина случайно вышла ему навстречу.
– Миша! – ахнула она и бросилась ему на шею. Ощупывала его радостно и тихо голосила: – Наконец-то, родной мой!.. Дождалась! Руки целы, ноги целы, голова на месте!
– Лучше прийти с пустым рукавом, чем с пустой душой, – слегка отстранил ее муж. На его лице ни тени радости. Оно окаменело.
Вслед за Фаиной выбежала из комнаты и мама. Акулина Дмитриевна верит и не верит своим выплаканным глазам: Мишенька, сынок, вернулся! Хоть один живым вернулся… Из десятерых сыновей только трое вернулись под отчий кров. Остальные полегли на полях войны. Святая женщина…
Фаина хлопотала у примуса, ставила кастрюлю под пельмени и радостно приговаривала:
– Живой! Господи, счастье-то какое! Будем жить! Остальное приложится…
За накрытым наспех столом, за чаркой разведенного спирта она заводит давнюю песню, с которой началось их знакомство:
Девятаев скупо улыбался. Фаина обняла его за шею:
– Ну вот и дождалась я своего летчика из полета!..
Улыбается и мать пилота, Акулина Дмитриевна. Отмолила сына у бога. Лет двадцать назад вот так же отмолила она Мишаню от черной оспы. Теперь Господь снова милость свою оказал. Пронес над бедой похуже всякой оспы…
Первым делом Девятаев отправился в речной порт.
Капитан порта, старый знакомец, известный речник, обрадовался:
– Петрович, у тебя же вроде речной диплом был. Давай к нам! У нас столько вакансий! На буксирах работать некому.
– А возьмете?
– Чего же не взять, коли ты до армии сам тут капитанил. Документы с собой? Заполняй анкету! Та-ак… Давай сюда.
– Из крестьян… Образование среднее специальное… Не подвергался… В белой армии не служил… Замечательно! А это что? В плену был…
– Я до плена три года воевал. Четыре ордена получил.
Начальник порта смущенно закашлял в кулак:
– Понимаешь… Все подходит… Но у нас кадровая инструкция… Пойми, мил человек, не я ее писал…
Михаил все понимал, не спорил, молча ушел, не попрощавшись.
Тогда он решил отправиться в родное Торбеево. Может, там какая работенка подвернется?
Земляки встретили его уважительно. Был в плену, не был, это их не волновало. Главное – воевал, и главное – свой, торбеевский, почти родной. Угощали-потчевали, душу грели добрыми словами, а с работой помочь не смогли. Не было в Торбеево никаких предприятий, которые бы обеспечивали своих работников зарплатой. И председатель торбеевского сельсовета обескураженно разводил руками:
– Не взыщи, Петрович! И рады бы тебя принять да пока некуда…
Он все понял, все своими глазами видел: послевоенная разруха кругом.
И все же родная земля помогала, как могла. Мама… Она тоже пыталась облегчить жизнь сына…
«Маме говорю: „Давай козу зарежем, продадим, буду богатый, верну“. Она говорит: „Что ты, сынок! Вон бабы масло возят в Москву. А жулики у них и масло, и деньги отбирают. А ты здоровый, давай езжай с ними“.
Дали мне в исполкоме пропуск в Москву. Бабы в селах скупали масло, потом для желтизны добавляли морковный сок, всё хорошенько смешивали и замораживали. Потом на поезд и в Москву. А там на трамвае на Сухаревский рынок. Я в форме, бабы не боятся. Пока продают, я туда-сюда хожу, посматриваю.
Потом на какой-то швейной фабрике в Подмосковье бабы брали белые нитки, краску. Нитки красили и пучками в Торбееве продавали. Это выгодно очень было, мокшанки раскупали цветную нитку на вышивки.
Помню, мы долго шли где-то по оврагам, по полянам, переночевали где-то. У кого-то купили целый мешок ниток, ворованные, наверное, были. Потом и мне часть ниток дали. Мать продавала».
Это не всегда законное предпринимательство помогало лишь держаться на плаву. А как плыть дальше? Главной надеждой на выживание все-таки была Казань, и он решил вернуться туда. Казань не Торбеево, столица, где-нибудь что-нибудь да обломится.
