Девятаев вел свой очередной бой, который навязала ему его слепая фортуна. Пытался пробить глухую стену государственного неверия с той же отвагой и стойкостью, с какими преодолевал все препоны на своем воздушном пути из Пенемюнде. И пробил. Почти пробил. Почти убедил, что он не засланный казачок. Не сказали ему ни «да», ни «нет». Но и это уже было победой. Смершевцев невольно подкупали та прямота и та уверенность, с которой он держался на допросах. Глаза не бегали…
– Ладно, пилот, закрываем шарманку, – сказал «злой» следователь. – Ни вашим ни нашим. Дело тебе шить не будем. Поезжай домой. Но про службу забудь. И про небо тоже…
Лязгнули буфера теплушек. Ну и прощай клятая неметчина, прощай Германия, чужая сторона, со всеми своими Гитлерами и Герингами, со своими рыжими и ражыми лагерфюрерами и прочими чурбанфюрерами, с лаем овчарок и криками «Шайсе!» («дерьмо»), «Хальт» и прочими «хенде хохами». Век бы тебя не видать со всеми твоими «заксенхаузенами» и «узедомами»!
Брест, первый родной город, перекресток дорог, милая уху белорусская речь… В Белоруссии войну начинал, в Белоруссию и после победы вернулся!
В Бресте состав из Германии долго менял колесные пары, подходящие для широкой русской колеи. В теплушках гадали: куда дальше? Большинство сходились на том, что поезд пойдет через Минск на Смоленск и далее на восток, в Сибирь, может быть, через самую Москву. Другие считали, что от Смоленска повезут на север, в сторону Ярославля и Архангельска. Девятаев мечтал о казанском маршруте, но вслух ничего не высказывал. Ошиблись все. Едва поезд встал на нормальные колеса, паровоз двинулся в сторону Пскова и пригнал эшелон в город Невель.
Старинный русский городок, преддверие Белоруссии, весь в храмах, монастырях, часовнях и синагогах, полудеревянный, полукаменный, изрядно побитый немецкими бомбами. На перрон небольшого вокзальчика выпустили сразу всех пассажиров – почти пять тысяч бывших военнопленных, а ныне «спецпоселенцев».
«Встречали нас, как героев: музыкой, цветами и поцелуями. Секретарь обкома партии тогда еще Старорусской области речь произнес, пожелал трудовых успехов… Приезжих разделили на команды и отправили кого куда… Нашу команду привезли в село Топки. Документы отобрали. Все с нас сняли. Даже часы – ребята подарили – и те забрали. Не положено!»
Поселили бывших военнопленных в бывшем лагере для довоенных «зэков» – посреди глухоманных псковских болот. Девятаев и в глаза не видел таких гиблых мест. Остров Узедом со своей скудной природой мог считаться почти что тропическим курортом. А тут еще издевательский транспарант над въездной аркой: «Добро пожаловать!».
Пожаловали. Местное начальство принесло извинения за колючую проволоку. Мол, осталась с прежних времен, а теперь Топки вовсе не лагерь – не расстраивайтесь! – а обычное спецпоселение. Конвоя здесь не будет, можете свободно перемещаться из барака в барак, а кому надо в село прикупить продукты или что-нибудь из одежды, начальник колонии всегда выпишет спецпропуск при наличии хороших производственных показателей.
– А что за производство? – поинтересовались из толпы.
– Производство у нас хорошее, здоровое, весь день на свежем воздухе… Деревья будем валить для скорейшего восстановления народного хозяйства. Напоминаю: у нас здесь не тюрьма и не лагерь. Можно иметь деньги, без ограничений получать посылки и передачи с дозволенными вложениями… Свидания с близкими тоже никак не ограничиваются. Но подъем-отбой как в армии. А перед сном – святое дело – перекличка.
Сто двадцать дней Девятаев с товарищами валил лес. Освоил новую профессию – сучкоруба. Кормили так себе, но лучше, чем в фильтрлаге, не говоря уже о «Карлсхаген-2».
Как ни хотелось ему увидеть Фаю, но вызывать ее в такую даль и в такую неприглядную юдоль не хотелось. В закрытом спецпоселении Девятаев провел несколько недель, получил подтверждение в восстановлении в офицерском звании и вместе с ним – свидетельство о демобилизации. Война закончилась. Кому был нужен летчик-истребитель с подмоченной репутацией?..
«Проработал я там четыре месяца. А потом документы мне вернули и определили младшим лейтенантом в артиллерию – это на тот случай, если снова призовут. А пока разрешили нам разъезжаться по своим домам…»
В Казань он ехал в потертой солдатской шинели без погон, с солдатским же вещмешком.
Сбитый летчик… Возвращался с войны без орденов, без регалий, без трофейных подарков. Да к тому же разжалованный до самого младшего офицерского звания: был старшим лейтенантом, стал младшим… Одна отрада была – Победа. И сделал он для нее немало. И сделал он для нее все, что смог.
Впрочем, была и вторая отрада – Фаина. Она ждала его в Казани. Но псковские поезда прямиком на Казань не ходили. В Арзамасе была пересадка. Три ночи и три дня провел Девятаев в вагоне. Спал плохо – по ночам снились лагерные кошмары – кричал, пугая соседей-попутчиков.
