Михаил Горбачев: «Главное — нАчать» полностью

Оформляемые законодательными решениями ходы команды Горбачева, при всей их радикальности и замысловатости, а то и лукавстве, все же не выходили за рамки преемственности права. А ходы оппонентов на уровне республик предпринимались заведомо вне правового поля СССР. Они конструировали уже другие государства. Горбачев в 1991 году будет пытаться спасти то, что оставалось от СССР, в рамках его правовой преемственности, а учредители будущих самостоятельных республик, не находя для себя подходящего, по их мнению, места внутри этого процесса, в конце концов просто перевернут шахматную доску заведомо незаконным образом. Но это история — всегда политический, но далеко не всегда правовой процесс. Как ста годами раньше заметил по этому поводу Василий Ключевский, «юрист или только юрист ничего не поймет в российской истории».

Вслед за главой о «парадах» приходит на память первомайская демонстрация 1990 года на Красной площади. С марта уже президент СССР, но пока еще и Генеральный секретарь ЦК КПСС, Горбачев стоял на трибуне Мавзолея между председателем Совмина СССР Рыжковым и Гавриилом Поповым — одним из сопредседателей Межрегиональной депутатской группы. Профессор и известный экономист Попов был приглашен на Мавзолей в качестве мэра столицы, поскольку, оставаясь депутатом СССР, был избран также в Моссовет, где, набрав большинство голосов, стал его председателем. Ельцин не получил приглашения на Мавзолей — он будет избран председателем Верховного Совета РСФСР с третьей попытки лишь 29 мая.

Это был первый год, когда на Красную площадь вслед за обычными официально организованными колоннами трудящихся были допущены все желающие — охранявшие порядок милиция и сотрудники КГБ в штатском «умывали руки». Запись этой демонстрации можно и сегодня посмотреть на YouTube. Стройные колонны с утвержденными лозунгами неожиданно сменила пестрая толпа неформалов, которая несла и выкрикивала лозунги: «Долой КПСС!», «Горбачева в отставку!», «Свободу Литве!», «Позор!» Ельцин все-таки «пришел»: он смотрел на своего соперника с портретов, которые эта анархо-демократическая демонстрация несла наряду с портретами Сталина и Николая II.

Мэр Попов махал неформалам рукой, предлагая скорее проходить, президент Горбачев делал вид, что ничего не происходит, но, поскольку эти новые демонстранты остановились и продолжали выкрикивать обидные ему слова, вместе с другими почетными гостями стал спускаться с трибуны. Появившиеся в одном ряду лики несовместимых друг с другом персонажей, как и вид спускающегося с Мавзолея Горбачева, возвращают нас к вопросу о роли личности в истории. В условиях возникшего массового общества в конце ХХ века он стоял уже совсем не так, как в его начале и в марксизме.

Фуко и Ролан Барт в конце 60-х годов объявили о «смерти автора»: не авторы высказываний управляют дискурсом, а напротив, дискурс — авторами, которые оказываются лишь его проводниками и точками пересечений. При намеренной парадоксальности такого подхода противоречия в нем нет — это взгляд на дискурс с изнанки, отсюда можно увидеть узелки и петли, не заметные с лица. «Автора» (высказываний), как видно с этой стороны, засасывает в некую воронку: он вынужден говорить, когда лучше было бы промолчать, говорить о том, что плохо знает, невнятно и многословно — таким все больше становилось положение Горбачева, который уже не субъект, а лишь некая функция говорения.

Даже нам, уже знающим, что произойдет, трудно следить за разными дискурсами того времени, которые ведутся асинхронно, и приходится все время перескакивать от одного к другому. Горбачев же был вынужден делать это «в моменте», часто даже не успевая «переодеться»: сменить риторику, чего от него требовало обычное ролевое поведение. Здесь приходилось менять не маски, а, как сказал бы Фуко, «субъектности» — друзья и враги обвиняли его в лицемерии, но он не был двуличен — скорее, ему приходилось создавать для разных дискурсов отдельные клоны, которые не всегда успевали свериться с оригиналом.

Важнейшим был экономический дискурс, где обсуждался вопрос о частной собственности, но в экспертных кругах он был не тот же самый, что в Верховном Совете. Здесь, но на другом — юридическом языке, который не всегда располагал нужными словами, велся политический дискурс, на него накладывался дискурс о выходе/невыходе республик из СССР. Взаимосвязь между двумя этими основными дискурсами была не всегда и не для всех их участников очевидна. Параллельные дискурсы о том же самом, но по другим правилам и другими словами велись в партийных органах, позиция которых на федеральном и республиканском уровнях теперь часто оказывалась противоположной.