Похоже, Суслов и сам понимал ненужность разработанной им модели. Скорее всего, эту нежизненную конструкцию он предлагал только с одной целью – отчитаться о выполненном задании. Неудивительно, что Президиум ЦК несколько раз переносил рассмотрение внесённых Сусловым документов, а потом всё это дело замотал. Видимо, до Хрущёва дошло, что созданием новой надстройки накопившиеся в культуре проблемы не решить.
Более перспективной Хрущёву показалась идея посвятить один из ближайших Пленумов ЦК партии идеологическим вопросам – впервые в истории. Доклад на этом пленуме он поручил сделать Ильичёву. А тот, наученный горьким опытом, уже не посмел включить в него хоть что-то, что могло вызвать раздражение у Суслова. На какой-то момент Ильичёв вновь превратился в слугу двух господ: Хрущёва и Суслова, страшно боясь ненароком задеть и обидеть последнего.
Итак, свои позиции на идеологическом фронте Суслов сумел отстоять. За рубежом по-прежнему считали, что он курирует в партии международные дела через отделы Бориса Пономарёва и Юрия Андропова. Именно так думал и лидер британских лейбористов Гарольд Вильсон. Когда он 13 июня 1963 года приехал в Москву и пришёл на встречу с Сусловым, то попытался сразу взять быка за рога и даже не спросил своего собеседника, а как бы заявил: «Вы несёте ответственность за международные отношения вашей страны»[262].
Итак, англичанин был убеждён, что у нас за международные дела отвечал не министр иностранных дел Громыко, а прежде всего Суслов. Но московский собеседник быстро его поправил. «У нас, – подчеркнул Суслов, – коллективное руководство. Сейчас я занимаюсь внутренними вопросами партии».
Вильсон под внутренними вопросами понял, что Суслов в свободные от участия в международных делах время продолжал заниматься истолкованием марксизма. Но его и тут ждало разочарование. Суслов ему твёрдо заявил: «У нас ни у кого нет такой монополии».
Вильсон попытался сделать Суслову комплимент: мол, все его признали специалистом в этой области. Но Суслов отказался поддерживать эту тему. Он сослался на приближение пленума по вопросам идеологии и свою страшную занятость. После этого главный лейборист Англии вынужден был перейти к вопросам, ради которых он, собственно, и приехал в Москву.
Помимо всего прочего, Вильсон хотел узнать у Суслова, чего следовало ждать в отношениях СССР с другими проблемными, скажем так, странами и насколько в ходе децентрализации управления партией и страной (в частности, при разделении парторганов на промышленные и сельскохозяйственные) пригодился опыт Югославии. Суслов развивать эти темы отказался. По поводу Югославии он лишь заметил, что её опыт скорее ни на что у нас не повлиял. Албания же – «это вопрос семейный». К семейным делам Суслов отнёс и наши отношения с Китаем, оговорив, что «мы сделаем всё для ликвидации разногласий с Китаем».
Самое главное, по мысли Суслова, было другое. Он подчеркнул: «Мирное сосуществование государств с различным социальным строем – наша основная внешнеполитическая линия». А во внутренних делах какая основная линия? Вильсона интересовало, стоило ли ждать на пленуме ЦК «принятия каких-то радикальных решений». Суслов его заверил: «Ломки никакой не предполагается, общая политическая линия остаётся, мы обсудим ряд наших вопросов»[263].
Суслов лукавил. Коренная ломка, может, и не ожидалась, но корректировка политического курса готовилась. А именно намечавшийся переход от «оттепели» к «заморозкам». Что означали ответы Суслова? Он чётко давал понять, что все импульсивные, мягко говоря, выходки Хрущёва на последних встречах с творческой интеллигенцией не следовало воспринимать как пересмотр ранее взятого курса и что в плане идеологии существенных подвижек ждать не стоит. Это, кстати, и продемонстрировал открывшийся через пять дней после встречи Суслова с Вильсоном пленум ЦК. Доклад по идеологии Ильичёва никаким потрясением не стал. И до оргвыводов в отношении кого-либо дело тоже не дошло.
