Жена полковника и Клара так и прыснули, потом стали меня шутливо поздравлять. Кениг тоже сначала не мог удержаться от смеха, но потом серьезным тоном сообщил, что по приказу полковника Чарльза мы должны всю эту банду разогнать. Они не имеют никаких шансов на успех. В своих планах Жемличка вообще не принимает в расчет военные силы коммунистов, подразделения которых, особенно в приграничье, очень сильны и могут быстро подтянуть резервы. Согласно мнению военных экспертов, наступающие полки Жемлички не продержались бы даже несколько часов. Таким образом, я утрачиваю шанс на мое кресло министра иностранных дел. Ему очень грустно, что он должен меня огорчить.
Я ответил, что воспринял предложение Сирила как забавный анекдот, но не хотел подрезать крылья его энтузиазма. Я даже перевел ему только что на словацкий язык какие-то письма к людям, готовым финансировать акцию Жемлички.
— Сирил сошел с ума, — рассердился Кашпар. — Я выгоню его. Безумцы всегда опасны. Вы возьмете на себя его участок работы...
Работу я должен был начать немедленно. Кениг передал мне венделиновские списки тайных агентов на чехословацкой территории, на которых Жемличка рассчитывал при осуществлении своих планов. Тут были десятки имен с адресами — мы переписывали эти списки вместе с Кларой действительно целую ночь.
Под утро Клара писала уже сама, а я проверял — не вкрались ли какие-нибудь ошибки. Я исправлял опечатки самопишущей ручкой, которую мне как-то подарил Кашпар и которая теперь благодаря стараниям Карла Шнейдера представляла собой одновременно миниатюрный фотоаппарат. Так я подготовил для чехословацкой разведки возможности крупной игры — как оказалось, списки получили не только Кашпар с Катеком, но также и английская и французская шпионские службы.
В дальнейшем я работал в качестве архивиста, офицера связи, фотографа и фотолаборанта. Кроме того, у меня были постоянные заботы с тайной и быстрой передачей множества материалов, которые я подготавливал для Праги.
А тут как раз чехословацкие газеты опубликовали известие о том, что в Дармштадте и других пунктах Западной Германии существуют конспиративные виллы, где бывшие чехословацкие офицеры занимаются организацией шпионажа против своей родины. В штабе наступила неописуемая паника. Катек строго запретил всякие отлучки в город. Никто из работников штаба не смел вплоть до отмены этого распоряжения покидать штаб.
Я искренне сожалел, что это известие появилось в пражских газетах, хотя прекрасно понимал, какую цель оно преследует. Я попал в невеселое положение. К тому же возникло подозрение, что через меня, да и через многих других работников, просачивается информация. А я должен был заполнить тайник во Франкфурте, и мне не оставалось ничего кроме, как нарушить запрет Катека.
Около полуночи в условленный день я вылез из окна виллы и поспешил к садовой ограде. У ворот американский часовой пропустил меня по предъявлении документа без всяких разговоров. Отсюда я сделал вывод, что часовой не был информирован о запрещении выходить. На американском такси я уехал во Франкфурт, извлек содержимое тайника, в котором нашел несколько американских и немецких банкнотов, и вложил туда свои сообщения.
Если бы я этой ночью не покинул виллу, я мог бы передать свою информацию не раньше чем через неделю, что было бы слишком поздно, а кроме того, мне казалось рискованным хранить у себя так долго компрометирующие материалы. От полковника Чамбалы я узнал, что, судя по всему, наша организация будет куда-то переезжать, потому что после демаскировки объекта невозможно дальше оставаться в Дармштадте на глазах у чехословацкой службы безопасности. Эта новость окончательно утвердила меня в убеждении, что необходимо рискнуть и предпринять опасную ночную экскурсию, даже при том, что Кашпар мог узнать о моем проступке.
После того как я наполнил своими материалами тайник, я поспешил к моей будущей жене Вере Земковой. Мне пришлось задержаться у нее до утра, чтобы в случае возможного разоблачения запрещенной отлучки прикрыть ее подлинные причины надежным алиби.
Это объяснение мне действительно пригодилось, так как полковник узнал, что я нарушил его запрет. Он позвал меня к себе в кабинет и потребовал изложить мотив моего проступка. Кашпар испытующе смотрел на меня и делал понимающий вид, когда я объяснял ему, что боялся долго не увидеть Веру, но потом он перешел к открытому нападению:
— Признайтесь лучше, доктор, мы все о вас знаем, и вы напрасно пытаетесь выкрутиться.
У меня мурашки пошли по телу. Ведь это, собственно говоря, допрос! Кашпар выглядел так уверенно, будто он располагал точными сведениями о каждом моем шаге во Франкфурте. Я почувствовал, что дело плохо. Мне не оставалось ничего кроме, как начать защищаться. В конце концов я мог совершенно откровенно говорить обо всех деталях моей ночной экскурсии, кроме одной — тайника. Я, мол, конечно, побывал не только у Веры, но и во франкфуртском «Долли-баре», где купил бутылку вина. Мы распили ее потом вместе с Верой у нее дома.
