«Миша! Наконец-то я нашел возможность написать тебе, не подвергая тебя при этом опасности. Во-первых, прими сердечные приветы от меня и особенно от матери. У нее, бедняжки, не очень хороши дела со здоровьем, годы дают себя знать. Но все же она не забывает тебя и требует, чтобы я как-нибудь передал тебе привет и пожелание всего лучшего.
В общем, мы живем неплохо. А как ты? Я все не могу понять смысл твоей эпопеи. Уж если тебя кто-нибудь знал хорошо, так, думаю, именно я. Ничто не сотрет из моей памяти совместно прожитые годы — и детство, и то время, когда мы сражались в партизанском отряде. Ведь и у нас, как у всякого другого, была только одна жизнь, но мы не боялись рисковать ею. Правда? Не представляю, как ты теперь живешь? Что делаешь? Как твои дела? На все эти вопросы мне бы очень хотелось получить вразумительные ответы.
Я нашел надежного человека, который обещал мне разыскать тебя и заверил, что это ни в коем случае не причинит тебе каких-либо неприятностей. Я не буду называть его, но мы договорились, что он в подходящий момент и в безопасном месте подойдет к тебе и передаст привет от ЭЛЬДЫ. От него ты можешь узнать о нас все. Но не позволяй застать себя врасплох. Если ты сочтешь мое предложение неразумным, не отвечай такому человеку вовсе. И, наоборот, если тебе покажется беседа с ним уместной, ответь ему: «Господи боже мой, что этот дикарь поделывает?»
Тогда он тебе сообщит кое-что, что тебя, по-моему, должно заинтересовать. Если ты захочешь — а мне бы этого очень хотелось, — ответь ему, как я тебе советую. Сделай это в наших общих интересах.
Еще раз шлет тебе привет твой Эльда.
Р.S. Письмо немедленно уничтожь».
Я несколько раз перечитал письмо. До того как я распечатал его, я готов был дать голову на отсечение, что Кашпар мне подстроил ловушку. Потом меня удивил почерк Фердинанда. А что, если почерк брата кто-то искусно подделал? Савик в свое время мог ведь принести кроме моих документов и что-нибудь, написанное его рукою.
Но подпись уж наверняка не вызывала сомнений. Сегодня никто в целом свете, кроме меня, матери и брата, не мог знать, что в двухлетнем возрасте я назвал шестилетнего Фердинанда — «Эльда», что на ребячьем языке обозначало «Ферда». Это имя сохранялось и в то время, когда мы уже подросли. В шутку я называл так брата и будучи взрослым. Но никто другой этого не знал, это было мое изобретение, и я ревниво оберегал свои авторские права. И вот теперь Фердинанд воспользовался детским воспоминанием, чтобы доказать мне, что письмо написал действительно он. Но если это так, значит, всякая провокация исключается и Кашпар не имеет к этому никакого отношения.
Я аккуратно спрятал конверт в карман и стал напряженно размышлять. По логике моего положения, мне следовало бы передать письмо полковнику. Таким образом, инцидент был бы исчерпан и в том случае, если письмо фальшивое, и в том, если оно подлинное. Но только... Что-то во мне противилось такому решению. А может, это был страх. Двойной страх. Я боялся, что раскроется мое членство в КПЧ, если письмо подлинное и Кашпар предпримет расследование, и в то же время мне было страшно навсегда отрезать для себя путь к матери и брату. Я вынул конверт из кармана, чиркнул спичкой, закурил сигарету и поджег краешек бумаги... В конце концов, я могу информировать Кашпара и об уничтоженном письме.
