В ближайшие дни я понял, почему нас посетил Катек. В районе Бора у Тахова при извлечении из тайника материалов был арестован Ярослав Бальник (Генри), мой надежный проводник во время путешествия в Братиславу. После недавнего ареста Алоиза мы потеряли еще одного отличного курьера, знавшего Катека и Кашпара и способного точно установить их личность по фотографиям. Кроме того, Генри знал многих других сотрудников штаба, мог подробно описать дармштадтскую виллу и вспомогательные помещения, маршруты переходов через границу, мог также выдать своих сотрудников на территории Чехословакии.
Поэтому Катек попросил Кашпара послать надежного человека в Нюрнберг к бывшему капитану органов национальной безопасности Венеру, который в прошлом работал в пражском министерстве внутренних дел. Тот был связным офицером группы Кашпара и регулярно переправлял Бальника в республику — в частности, к одному бывшему сотруднику органов национальной безопасности из округа Тахов, который добывал Венеру разного рода информацию, а теперь тоже был арестован. Представлялось более чем вероятным, что чехословацким органам удалось разоблачить Венера (он же — Эрих). Я ни минуты не сомневался в том, что была раскрыта и моя поездка в Братиславу, и сам инженер Закольский. Каждый арест курьера означал разгром, но теперь этот разгром был особенно чувствительным. Видимо, и Кашпар признал, как неосторожно было разрешать Генри пребывание в штабе и ничем не ограничиваемое общение с его работниками.
В Нюрнберг к капитану Венеру (Эриху) должен был по приказу Кашпара ехать я. Мне было уже не привыкать к таким поручениям: когда речь шла о каком-нибудь «деликатном» вопросе, который требовал абсолютной секретности, Кашпар большей частью выбирал меня и, вероятно, потому, что я действительно умел молчать. Например, я незаметно привозил чемоданы арестованных курьеров из лагеря в штаб, чтоб никто так ничего и не узнал толком. Кашпару, таким образом, удавалось добиваться исполнения приказа, запрещавшего упоминать об агентах, ликвидированных на территории Чехословакии.
И на этот раз Кашпар послал за мной машину с шофером Чермаком, и мы поехали. Я должен был сообщить капитану Венеру, что Кениг отзывает его в Геддернгейм, где он должен временно поселиться в «золотой клетке». Вопрос о дальнейшем его назначении решит после возвращения из Вашингтона полковник Катек, который установит, насколько Венер дискредитирован. По дороге в Нюрнберг Чермак выяснял, нельзя ли нам остаться хотя бы на полдня в городе; у него там знакомая, с которой ему хочется повидаться. Мы договорились, что сначала заедем к Венеру, потом каждый из нас отправится на часок в город.
После того как я выполнил поручение, я пошел пройтись по нюрнбергским улицам. Это было приятным нарушением обычного казарменного режима. Я прогуливался без определенных целей, разглядывал витрины, а так как погода испортилась, зашел в маленький кабачок.
Я всегда рад посидеть за стаканом хорошего вина, но кислое и водянистое пойло, которое мне здесь подали, не доставило обычного удовольствия. Последствия войны сказывались в Германии на каждом шагу: в голодных продовольственных пайках, в недостатке кофе и сигарет, в плохом качестве вин. Я не привык к этому — продукты, которые выдавали нам, имели американские этикетки, и даже теперь, через много лет, я могу назвать их превосходными.
Я задумался и не заметил пожилого мужчину, который остановился у моего стола с сигаретой в руке.
— Разрешите прикурить?
Склонившись надо мной, чтобы зажечь сигарету, он быстро и едва слышно произнес по-английски:
— Во внутреннем кармане пальто у вас письмо от брата. Прочитав, уничтожьте.
Прежде чем я успел прийти в себя от удивления, человек исчез. Провокация! Это было первое, что пришло мне в голову. Они хотели убедиться, что я действительно сжег за собой все мосты. Они испытывают мою преданность с помощью такого примитивного средства. Кашпару, видимо, не дает покоя история с письмом. Ну что ж, увидим.
Я пытался вести себя как можно естественнее. Конечно, я постарался незаметно осмотреться. Никто из присутствующих в кабачке не показался мне подозрительным — а неизвестного человека и след простыл. Я заплатил, не торопясь взял пальто с вешалки и вышел. Во рту сохранился вкус кислого вина, а мозг сверлила мысль, что мне надо быть начеку...
У меня еще оставалось время. Через ткань я удостоверился, что в кармане действительно что-то появилось. На улице я не решался вынуть письмо. После примерно двадцатиминутной прогулки, когда я, все время оглядываясь, убедился, что за мной никто не следит, мне удалось обнаружить в развалинах на углу одной из улиц подходящее место. В задней стене полуразрушенного здания была глубокая ниша, я зашел туда и с нетерпеливой поспешностью разорвал конверт. Едва взглянув, я узнал почерк Фердинанда. Он писал:
