По возвращении из лагеря я сдал личные вещи Тедди в штабную канцелярию и пошел прилечь, сказав, что почувствовал себя плохо. Мне действительно было нехорошо: голова буквально раскалывалась. Но уснуть все никак не удавалось. Мной снова овладели неотвязные мысли о мрачном конце, который меня, без сомнения, ждет.
Те или другие непременно прижмут меня к стене. Каждая разведка отличается настойчивостью и упрямством. Если я буду защищаться, меня просто-напросто устранят... или пустят по миру нищим. Я уже казался себе жалким зернышком между тяжелыми жерновами. Во всяком случае, мечтам о спокойной жизни теперь конец...
Дальнейшие события показали, что я был прав.
В воскресенье, как обычно, я пошел в Дармштадте в церковь. Кениг усиленно рекомендовал мне посещать ее, хотя сам был неверующим. Он говорил, что я не должен отказываться от духовных наставлений, даваемых религией, и, кроме того, он считал моей обязанностью хорошее знание церковной политики, точнее — ватиканских дел, многие познания в этой области я приобрел когда-то в Риме.
Я не возражал против посещения церкви. Да и что я мог иметь против? Минуты, проведенные в храме, были для меня идиллическими мгновениями спокойствия и возможности сосредоточиться, для чего обычно не было ни времени, ни подходящей обстановки.
Но на этот раз мне не суждено было насладиться покоем: только я успел сесть на свое обычное место на второй скамейке, ко мне подсел «мой человек» из Людвигсбурга. Я узнал его с первого взгляда, но не позволил отвлекать себя и углубился в один из молитвенников, лежавших на скамейках в большом количестве благодаря заботам церковного управления. Через минуту этот человек слегка коснулся моего колена и прошептал:
— Страница тридцать девять.
Не спеша, я перелистал молитвенник и на указанной странице нашел маленький листок бумаги, на котором было написано:
«Снова привет от Эльды. Осторожность — мать мудрости. Но будьте благоразумны. Вы послали на родину пять человек. Хотите потерять их? Я могу это устроить. Всякому терпению приходит конец. Время не ждет. Свое согласие вы можете выразить, оставив по окончании службы молитвенник открытым на странице тридцать девять. Даю вам сроку четырнадцать дней».
Я читал записку и притворялся совершенно спокойным. Но спокойным я не был. Предупреждение в записке было весьма красноречивым. «Там» понимали мою осторожность и недоверие, но торопились. Мне было дано только четырнадцать дней для размышлений. Видимо, их планы в отношении меня не терпели отлагательств. Они шли на риск, вынуждая меня немедленно принять решение. Если ты не возьмешься за ум, мы заберем твоих агентов и Кашпар тебя хорошо отблагодарит!
Невероятно! Они совершенно точно нащупали мое самое слабое место в данный момент. Арест Громадки должен был придать большую убедительность их предложению и показать, что они могут принудить меня к чему угодно. Две встречи в одну неделю походили на ультиматум.
Приказ, сформулированный в записке, я исполнил в следующее воскресенье. Молитвенник остался после мессы открытым на странице тридцать девять.
Хоть это может показаться удивительным, но я совершенно успокоился. Во-первых, я перестал подозревать Кашпара в том, что он подстроил мне коварную ловушку, — арест Громадки в Чехословакии и все, что с этим связано, нельзя было разыграть. Во-вторых, я фаталистически примирился со своей судьбой: пусть я буду просто пешкой на шахматной доске, на которой кто-то другой играет сложную партию. Пусть так, если ничего нельзя изменить, я не отвечаю за то, что произойдет. Я даже почувствовал себя лучше в положении зависимого человека.
Надо сказать, что я вовсе не испытывал тех чувств, которые приписывают обычно двойным, тройным и вообще работающим на многие разведки агентам. Никакого самовозвеличения, ничего похожего на упоение сложной игрой. Я скорее чувствовал себя машиной, которой кто-то искусно управляет. Только последние остатки человеческого заставляли меня искать какой-то близости с другим человеком.
