Призрак нажал на клавишу дряхлого кассетного плеера, и по комнате разнеслась мрачная, гулкая барабанная музыка. Он увеличил громкость до такого уровня, что звуки превратились в искаженный грохот, и начал танцевать вокруг тыквы, если это беспорядочное мельтешение можно было назвать танцем. Он кружился по кругу, бил себя в грудь кулаками, совершал прыжки, бросался на землю, извиваясь как сумасшедший во все возрастающем ритме барабанов.
Так продолжалось в течение долгого времени, без малейших признаков усталости с его стороны. Затем, под моим изумленным взглядом, Призрак снова и снова бился головой о стену, очевидно не чувствуя боли, пока не оставил на бетоне красное пятно.
Когда он вернулся к столу, на его лице, залитом кровью, капающей со лба, было написано выражение безудержного и свирепого ликования. Он схватил большой нож и на волне музыки, достигшей своего неистового пароксизма, возобновил танцы, имитируя удары по воображаемым противникам. Несколько раз провел лезвием по своему телу, нанося длинные кровавые порезы.
Только в конце записи, когда барабаны внезапно смолкли и он повернулся в мою сторону, я осознала истинную природу того, чему была свидетелем. Потрясенная и охваченная ужасом, я не понимала, что это и есть тот самый отвратительный ритуал, которому суждено было закончиться моим жертвоприношением.
Это было настолько абсурдно, что я с трудом могла в это поверить, даже когда Призрак приближался ко мне, капая на пол кровью, потом и желтой мазью. «Все кончено, теперь он разорвет меня на части, – думала я. – Никто и ничто не сможет спасти меня». Видя, как он остановился передо мной и поднял свой нож, я захотела, чтобы он поторопился и все закончилось как можно скорее. Я закрыла глаза, желая лишь того, чтобы мне не было слишком больно.
Звездочка-звезда,Ночь уже так близко,В комнате моей темно,Я боюсь до дрожи.Услышав стихи, которые произносил слабый, дрожащий голос, я не сразу поняла, что он исходит из моего горла. До сих пор не могу сказать, как у меня возникла эта мысль и где я нашла силу духа, чтобы воплотить ее в жизнь. Очевидно, мой инстинкт выживания нанес удар из какого-то отдаленного уголка бессознательного.
Я наполовину прикрыла веки. Призрак все еще был там, неподвижный, с поднятой рукой. Я продолжала петь с еще большей убежденностью, стараясь делать это в самых сладких, самых убедительных тонах, на которые была способна.
Наверху, на крыше, – совы,Монстры под кроватьюКлацают зубами.Спать мне так страшно…
