Каждый из нас испустил долгий вздох облегчения, когда мы в конце концов въехали в ворота базы и вперились взглядом в лужайки, цветники и аккуратное белое двухэтажное здание. Мы медленно и неловко прошли в офис и рухнули на плетенные из ротанга стулья. В тела и одежду прочно въелись грязь, навоз, пыль и масло. Джефф сидел, схватившись за живот и раскачиваясь взад-вперед, Ларри держался за ребра. Мы еще не отошли после произошедшего, и нервное истощение сломило наши силы. Минут пять спустя в маленький, загроможденный вещами офис явился заместитель директора турбазы и проинформировал нас, что свободных мест нет и лучше бы нам отправиться назад, через весь город, в правительственные бунгало для туристов. На его взгляд, из-за змей, обитающих на лужайках и в цветниках, ставить палатку на территории базы было бы слишком опасно.
— Мы не можем еще раз тащиться через весь город, — выдохнул Джефф. — Просто не выдержим. Мне совсем худо, а у моего приятеля сломаны ребра и выбито запястье, к тому же несколько часов назад он едва не погиб.
Джефф рассказал об аварии.
— Сочувствую вашим злоключениям, но вы не можете здесь остаться. Нет мест. Все номера заняты студентами-христианами из Индии и Непала, — ответил заместитель. — Но я позвоню в туристические бунгало узнать, не найдется ли у них мест для вас.
Минут десять он безуспешно пытался дозвониться до бунгало. Пока он звонил, он не сводил глаз с Джеффа, который раскачивался всем телом и задыхался от боли. За эти десять минут он уже четыре раза срывался в уборную.
— Не могу до них дозвониться, — наконец объявил «сочувствующий». — Но я тут посмотрел на этого паренька, — сказал он, указывая на Джеффа, — похоже, он очень болен. Поэтому разрешаю вам всем переночевать в столовой. Недорого, можете расплатиться завтра. У вас есть чем подкрепиться?
— Негусто. Немного бананов и остатки арахисового масла.
— Тогда скажите, что вам нужно, и я пошлю за покупками одного из здешних мальчиков-сироток.
Ко времени, когда мы уже умылись, распаковали посуду, расстелили маты и спальники в углу столовой, сиротка, на вид лет восьми, вернулся с яйцами, сыром, помидорами, хлебом и маргарином. Не поднимая головы, он протянул Ларри сдачу. Ларри поблагодарил мальчишку, пожал ему руку, но тот слишком оробел, чтобы поднять глаза. Как только в комнату вошли директор с сыном, мальчишка быстро выскользнул в коридор.
Как и его заместитель, директор был толстеньким коротышкой. Он и его сын-подросток в совершенстве владели английским, одевались по-западному в рубашки и слаксы. Они расселись в столовой и беседовали с нами, в то время как мы приканчивали сандвичи с арахисовым маслом. Ни у одного из нас не было сил заняться готовкой или накипятить воды на завтра.
Недолгое пребывание на базе стало, как оказалось впоследствии, нашим единственным и весьма неприятным знакомством с индийскими христианами. Директор и его сынок с презрением отзывались о своих соотечественниках-индусах, говорили, что считают индуизм безнадежно отжившей и никому не нужной религией. Пока отец вещал, сынок приказывал сиротам дать ему то, подать это. Он орал на них, обзывал тупицами, так ни разу не поблагодарив за услугу и не одарив добрым словом. Страшно представить, какое мнение могут составить себе индусы о христианстве, если их приобщают к нему такие типы, как директор и его отпрыск.
После обеда, будучи из нас троих в лучшей форме, я обстирала всю компанию, перемыла посуду и распаковала одежду. Джефф хлопнулся на мат и заснул. Он слишком вымотался, чтобы обращать внимание на свои болячки. Здесь же, в столовой я установила палатку, которой предстояло защитить нас с Ларри от полчищ москитов, которые непременно слетятся сюда, когда на улице станет прохладней.
Этой ночью я особенно тесно жалась к Ларри, благодаря Бога за то, что мой муж уцелел в аварии. Уже восемнадцать месяцев мы боролись, смеялись и вместе делили горе и радость в любых жизненных испытаниях, теперь нас связывали узы, которые, я знала, уже никогда не разорвать.
— Ларри, — прошептала я.
— Да?
— Знаешь, какой сегодня день?
— Сегодня-то? Ох, а вот и не знаю. Дай-ка подумать. Четверг, угадал?
— Я имею в виду число.
— Число? Сейчас, сейчас, думаю, двадцать второе. Двадцать второе ноября.
— Знаешь, что это значит?
— Что же?
— Это День благодарения.
Долгое молчание.
— День благодарения. Точно, почему бы нет, — пробормотал он через некоторое время. А затем снова затих. — Барб?
— Да?
— Я люблю тебя. Я тебя очень, очень люблю.
— Я знаю, с Днем благодарения, кавалерист.
