как будто Катулу, но мы отдаем ее консулу Марию потому, что он руководил боем и еще раньше разгромилтевтонов, а без победы над ними невозможно было быпоразить кимбров. Мы отдаем должное военному искусству Катула и преклоняемся перед величием Мария.Однако решение судей не удовлетворило Мария: он понял, что послы делают ему снисхождение, и хмурое лицо его окрасилось коричневым румянцем. Он взглянул исподлобья на Катула и позавидовал ему: «Вот человек, лишенный всякого честолюбия! Он не гонится за почестями». И, превозмогая свое недовольство, вымолвил:— Я не оспариваю доблести легионов Катула и пото
му согласен праздновать триумф вместе со своим коллегой!Всю ночь Марий не спал, ворочаясь на жестком ложе. Мысль о Сулле не покидала его. И чем больше он думал о нем, тем больше убеждался, что Сулла — враг не только лично его, но и плебеев. Ему пришло в голову возбудить против него в Риме какое-нибудь громкое дело и обвинить… Но в чем?.. Он долго размышлял о жизни соперника и в конце концов, ничего не придумав, должен был сознаться, что каждое обвинение обоюдоостро, как меч,— может поразить не только противника, но и обратиться против обвинителя.— Отомстите ему, Фурии, за все зло, которое он мне
сделал, — шептал Марий, — за Югуртинскую войну, за неприятности при Aquae Sextiae, за дерзости при Верцеллах! Всюду он, этот надменный трибун, этот друг ЛутацияКатула, этот наглец и насмешник! И я бессилен противнего! О, боги, помогите мне обезвредить его!XXXVIIIМарий праздновал триумф: он был назван в сенате третьим основателем Рима; в честь его граждане, приступая к еде, жертвовали пищу, совершали возлияния; ему воздвигали на площадях статуи, а когда он выходил из дому, толпы плебса, всадников и даже патриции окружали его, приветствуя громкими восклицаниями, а молодежь величала полководцем, равным Александру Македонскому.Были, однако, и недовольные, порицавшие Мария за то, что он даровал своей властью право римского гражданства двум камертинским когортам, которые с изумительной храбростью сражались с кимбрами.— Ты дал повод союзникам требовать прав,— говорили друзья.
— В громе оружия я не мог слышать слов закона,— отвечал Марий на нарекания и гордо уходил.
