— То, о чем ты говоришь, досточтимый коллега, всем известно, но скажи откровенно, что ты думаешь о даровании прав союзникам?
— Твой ответ рассеет недоумения, которые возникли в среде обездоленных братьев, — подхватил Лампоний.— Ходят слухи, будто ты не имеешь на этот счет своего мнения…
— Фульвий Флакк и Гай Гракх разумно требовали прав для союзников, — вымолвил он, запинаясь, — но власть и народ оказались противниками закона. Поэтому нужно сломить упорство оптиматов и убедить плебс, что он ничего не потеряет, а только выиграет. Да и как ему не выиграть? — оживился Марий. — Число равноправных плебеев увеличится, и тогда нам легче будет опрокинуть олигархию…
— Это так, — хмуро сказал молчаливый Лампоний, — но будешь ли ты, коллега, поддерживать нас и помогать в борьбе?
— Долго ли еще ждать пахарям человеческой жизни? Вы не знаете, коллеги, что делается в деревне!
— Знаем, будь спокоен! — воскликнул Сатурнин, задетый его словами. — Я уже наметил законы и — клянусь богами и тенями обоих Гракхов! — не отступлю от них, если бы даже пришлось погибнуть! Верно, Эквиций? — крикнул он фирманцу, прислушивавшемуся к его речи. — Пусть сын Тиберия Гракха скажет, прав ли я?
— И ты еще спрашиваешь? — улыбнулся Эквиций.— Мой отец кровью запечатлел аграрный закон, и теперь, когда ты вновь будешь проводить законы обоих Гракхов, я пойду с тобой и отдам свою жизнь на благо народа!
— Эквиций! — радостно воскликнул Сатурнин.— Я ждал от тебя этих слов!
— Люций Апулей,— тихо ответил Эквиций, — неужели
— О благородный сын!
— О великий трибун, равный моему отцу!
— У обездоленных остается надежда на богов. Но
