– Это и есть прогресс. Когда ты появлялась в прошлый раз, полиэтилен уже был, но у нас, в стране советов, тогда ещё не так изобильно им пользовались. Продукты всё-таки чаще всего паковали в бумагу. Теперь кругом полиэтилен. Удобно. Положил в мешок, вынул из мешка, мешок выбросил. Если присмотреться, он кругом валяется. Выбрасывают его. Ученые говорят, в природе он полностью разложится за триста лет. Но за триста лет этим полиэтиленом можно всю землю засрать. Только я этого не увижу… наверное… всё-таки нет – и он опять замолчал, приложившись к бутылке.
– Что «нет»? – переспросила Милюль.
Съеденные бутерброды стремительно растворялись в её животе. Лодка свободно дрейфовала к середине озера и жаркое солнце, отражённое зеркалом воды, согревало её со всех сторон.
– Наверное, я не бессмертен – сказал дед заплетающимся языком – ты давеча спросила, а я задумался. Действительно, если что-то однажды началось, оно обязательно когда-нибудь кончится. Был Осирис, был Христос, был Карл Маркс… эх, и я тоже скоро умру.
Солнце, которое начало припекать Милюль, действовало и на старика. С каждой минутой он всё более соловел. Кожа его морщин ровно покраснела, а глаза съехались к носу, придав лицу крайне комичный вид. Дед снял с себя древний пиджак, принялся стягивать через голову свитер, да запутался в нём и чуть не вывалился за борт. Перегнувшись через рюкзак, Милюль помогла ему высвободиться из вязаной ловушки. Дедок поблагодарил, отдышался, сидя неподвижно, уцепившись обеими руками за борта лодки, а потом принялся хихикать мелко и пьяно.
– О чём вы смеётесь? – поинтересовалась Милюль.
Дед резко посерьёзнел, поднял на Милюль косые глаза, переспросил:
– Как ты сказала?
Милюль повторила вопрос. Тогда дед, вместо того, чтобы ответить, возмущённо выкрикнул:
– Вот именно! Вот именно: «О чём»! Это в твоё время такой вопрос был в порядке вещей. Теперь так не говорят. Теперь говорят: «Чего ты ржёшь?» Всё стало по-другому, всё! – и, уронив голову на грудь, он огорчённо пробурчал – Какую страну сгубили коммунисты хреновы…
Похоже, тут силы его покинули, и настала пора уснуть. Во всяком случае, к тому явно шло, но настроение старика в очередной раз стремглав переменилось. Он распрямил понурую спину, негодование отразилось на красном лице. Совсем иной сделался старик. Этот, иной, вступил в яростный спор с прежним, предыдущим собой:
– Что?.. Кто сказал?.. Я капитан балтийского и северного красного флотов! За революцию! За власть советов! Да здравствует диктатура пролетариата! Кто ещё хочет комиссарского тела?..
Медленно сложив руку в жилистый кулак и размахивая им то вправо, то влево, он запел:
– Спокойно, товарищи, все по местам!
Последний поход наступа-ает!
Врагу не сдаётся наш гордый Варяг!
Пощады никто не жела-ает!..
Слёзы выступили из бессмысленных серых глаз старика. Он перевёл плачущий взгляд на Милюль, отогнул от кулака указательный палец и, нацелив его на девушку, сообщил:
– Ты! Ты спасла меня восемьдесящ-щ-щ – он запнулся и, с большим трудом, по слогам выговорил – во-семь-десят-че-ты-ре года назад. Поэтому я всё видел, всё знаю, во всём принял личное участие! – старик резко поклонился, и словно волейбольным мячом в корзину, попал головой в рюкзак.
Крепко лежал он на дне судна и мощно пах водкой. Постепенно Милюль оставила попытки его поднять. Она накрыла голову пьяного старца его же свитером и решила ждать, когда он оклемается. Не поднимая головы, дед взмахнул левой рукой и пробубнил:
– Я понял. Ты приняла меня за Кощея Бессмертного, а всё остальное за сказку про белого бычка. Вот откуда взялся дуб в твоей глупой голове!
Тут же, без лишних переходов, он выдал рулады такие громкие и разнообразные, на какие способен не каждый спящий богатырь. Милюль вытянула из под старика весло, развернулась лицом по ходу лодки и стала учиться грести. Она не торопилась, гребла не сильно и следила за тем, чтобы нос не заносило в ту, или иную сторону. Чем спокойнее она гребла, тем послушнее становилось судёнышко.
Двигаясь вдоль берега, она заплыла в тень нависающих над водой ив, и там остановилась, взявшись за тонкую длинную ветку, свисающую почти к самой воде. Поразмыслив немного, Милюль склонилась над пьяным, высвободила из горловины рюкзака верёвку, и той верёвкой привязала лодку к склонённой ивовой ветке. Здесь не палило солнце. Ветерок с берега нёс прохладу леса. Если бы не громкий храп, было бы совсем тихо.
Милюль смотрела на спящего с жалостью и сочувствием:
«Никакой он не Кощей. Обычный человек, но очень старый и уставший. Вон, как его солнышком разморило. Уснул. Обещал рассказать что-то очень важное и полезное для меня. Жаль, не успел. Ну, ничего. Проснётся, тогда и расскажет».
