– Зеркала врут – сказала она пьяному старику – они всё время показывают мне разных людей, но никогда не отражают меня. Я-то помню, какая я должна быть.
– Да? – удивился дед и, развернув зеркальце, заглянул в него сам. Заглянул, да и засмотрелся, покачиваясь взад-вперёд. Оторвавшись от самосозерцания, сообщил:
– Я тоже иногда удивляюсь тому, как выгляжу на самом деле. Мне всё время кажется, что я ещё о-го-го! А лишь только гляну… э, брат… во гробах видали краше! Ну, да и ладно. Ты-то будешь на себя смотреть?
Милюль отрицательно покачала головой. Тогда дед сказал:
– Понятно. Отказываешься взглянуть правде в глаза. Правда никогда никому не нравится. Уж мне как приятно было бы теперь сидеть в кругу семьи, с Пашкой, старым пердуном, с Сонькой и её мужем, твоими родителями. Сидели бы сейчас, поздравляли тебя с юбилеем и были бы счастливы все, кроме тебя. А ты бы удивлялась, никого не признавала и, как всегда, думала бы: «Как мне правильно себя повести? Как бы мне не дать им повода просечь, что я, это не я, а хрен знает кто?..» Верно говорю? Чего плечми пожимаешь? Тебя же вчера называли Софьей? Позавчера – Надей. Перед тем – Любой, Верой, а ты каждый раз подстраивалась, хитрила и всё время думала: «Что это за люди и откуда они свалились на мою голову?» Ну-ну-ну, не надо реветь! Хватит! Поревели и прекратим. Я не для того тебя сюда вывез, чтоб мы целый день плакали. Я тут для того, чтобы тебе объяснить, что с тобой происходит и как нам дальше быть. Так что давай, напрягай соображение. Тебе много чего предстоит услышать и узнать.
– Не могу – возразила Милюль.
– Это от чего же? – вскинул мохнатые брови дедок.
– От того, дедушка, что очень хочу писать.
Старик оторопело уставился на Милюль. Кашлянул в кулак и признался:
– Об этом я не подумал. Я вознамерился общаться с существом инфернальным, с духом, можно сказать… а нам ничто человеческое… н-да… ну, тогда бери весло и греби. Причалим, сбегаешь в кустики. Только побыстрей возвращайся, а-то я, неровен час, совсем захмелею и засну. Тогда от меня ввек толку не добиться. До вечера будешь ожидать, пока просплюсь.
Говоря это, он смотал леску на давно оставленную без внимания удочку. Милюль скинула ватник, перебралась на середину лодки, села спиной к старику, взяла лежавшее на дне весло и стала обеими руками неумело грести к берегу.
Лодку то и дело разворачивало. Милюль принималась грести с другой стороны, от чего лодка постепенно выправлялась, начинала идти куда следовало, но потом неудержимо уклонялась и вставала другим боком, всячески отказываясь плыть в нужном направлении. Невероятными зигзагами и синусоидами она всё же преодолевала расстояние до берега, а старик, не замолкая, вещал с кормы:
– Ты, Милюля, греби попеременно! Право – лево – право-лево. Чего ты всё время с одной стороны гребёшь? Ну вот, уже справа пора начинать! Давай, справа греби! Ай, поздно! Ну, теперь выравнивай. Выравнивай! Слева гребани пару раз. Ну, что ты будешь делать?
Советами, да подсказками он только мешал и к тому моменту, как лодка, раздвинув прибрежную осоку, уткнулась в пологий берег, изрядно надоел. Милюль встала, прошла, балансируя, к носу и спрыгнула на сушу. Ноги в резиновых сапогах моментально углубились в илистую жижу, которая чавкала при каждом её шаге. Сзади донеслось ворчание старика:
– Сразу видать, что ты не Милка. Она бы не стала в эту мокреть выходить. От тебя правее будет мосток. Я к нему причалю и подожду тебя там. А ты поторапливайся. Сама понимаешь… как двину коней, тогда никогда не узнаешь: кто ты, да что ты, откудова взялась и куда путь держишь. Не застревай там!
Сразу за осокой оказались кусты, сквозь которые пришлось продираться, наступая на торчащие из мокрой земли корневища. Потом начался лес. Густой и тёмный, пахнущий крапивой и лиственной прелостью. Раздвигая многочисленные гибкие ветви, Милюль добралась до тропинки, пересекла её и углубилась в другой лес, росший уже на твёрдой земле. Дед советовал ей не застревать, но возвращаться совсем не хотелось. Уж очень зловещими и недобрыми казались ей обещания старикашки – всё разъяснить.
«Что он разъяснит? Какую такую отгадку знает этот чужой пожилой человек? Что вообще могут знать чужие люди? Все они смотрят на неё со стороны и даже не знают, как её зовут. Хотя, этот знает. Ну и что?»
Милюль вышла к той самой поперечной тропинке. Вспомнила: правее – мосток. Задумалась: «Правее, это теперь куда? Правее с той стороны означает левее с этой. Это логично. Значит, если пойти налево, то получится как направо. Ладно. Так и пойду».
Тропинка чёрной змейкой повихлялась между деревцами и повернула, упёршись в кусты, затем поднялась на бугорок, где её обступили молодые златостволые сосенки. В просветах меж ними стала видна вода и отражающийся в ней противоположный берег. Ни поворота к озеру, ни намёка на мосток Милюль не обнаружила и, продолжая идти дальше, спустилась в заросший крапивой овражек, по дну которого журчал мелкий ручеёк.
