– Партизанил, значит – уточнил Алексей Андреевич. Воспоминание о дядьке отвлекло его от беспросветных историй. Он посмотрел на Юлию Ивановну и подумал вслух:
– Наверное, зря я рассказал про свои кошмары. Тебя, судя по всему, жизнь не меньше моего потрепала, а может быть и больше.
– От чего ж? Твои рассказы мне интересны. Есть о чём поразмыслить. Я, Алёша, знаешь ли, привыкла размышлять. Сижу себе и размышляю, раскладываю пасьянсы. Многое на ум приходит. Вопросы за жизнь накопились, а ответов нет ни в книжках, ни в справочниках. До всякого ответа приходится додумываться самой. Ты рыбалку любишь?
– Да нет, не очень – пожал плечами Алексей – бреднем зайти, или мордочки закинуть я ещё могу, а сидеть с удочкой и ждать, клюнет – не клюнет, это не для меня.
– А я люблю – объявила Юлия Ивановна – я и на жизнь иногда смотрю как на рыбную ловлю. Нет-нет, да и выловится какая-нибудь новость. Посмотришь на неё и скажешь: «Надо же, а я раньше не замечала».
– Это ты к чему? – спросил Алексей.
– К тому, что в твоих историях есть общая черта – ответила гостья – обе трагедии легли аккуратно на дни рождения, и у твоей Любы и у моей Надежды. Вот и первый повод для размышлений.
– Вот тебе второй повод – пообещал Алексей и, поднявшись, пошёл к буфету, открыл его, достал тёмную бутылку, откупорил. Спросил:
– Коньячку тяпнуть не желаешь?
Юлия Ивановна отрицательно мотнула головой:
– Нет. Мне вредно.
– Ну, как знаешь. А мне полезно.
Плеснул в ту же чашку, откуда только что пил чай. Закупорил бутылку и поставил на место. Выпил залпом и завершил мысль:
– Десять лет назад на день рождения Софьи (это моя внучка, Пашкина дочь), Милюль появилась снова.
– Да ну? – подняла на него серенькие старческие глазки Юлия Ивановна – Кто же погиб на этот раз?
– Слава богу, обошлось без жертв – успокоил её Алексей – только Соньке слегка проломили голову бревном. Мы с Пашкой переживали страшно. Я думал, Сонька не выживет. Пронесло. Правда с тех пор у неё периодически голова болит, но это ничего. С врачом повезло. Очень оказался талантливый врач-мозговик. Вылечил нашу Соньку, а потом женился на ней. То ли от радости что вылечил, то ли от её душевности и красоты. Не знаю. С тех пор всё устаканилось.
– И снова на день рождения? – предположила Юлия Ивановна.
– Да – кивнул Алексей – чистая мистика. Двадцать четвёртого июня тысяча девятьсот семидесятого года. Сразу после выпускного.
– Что такое выпускной?
– Наверняка у вас там тоже есть такой обычай, или нечто подобное. Тут, у нас, в Москве, после последних экзаменов выпускники идут встречать восход солнца на Ленинские горы. Такая традиция.
– Твоя внучка к тому времени успела закончить гимназию? – уточнила Юлия Ивановна.
– Не гимназию, Юлия Ивановна, школу. У нас, в Стране Советов, никаких гимназий нет и быть не может. У нас всеобщее среднее образование.
– Да, да, конечно – закивала старушка – прости, я об этом осведомлена. Я хотела уточнить другое. Сколько твоей Соне в то время было лет? Семнадцать?
– Восемнадцать как раз исполнилось. Она в детстве сильно болела, и в четвёртом… нет, в пятом классе отсидела два года подряд. Так вот, одноклассники ей черепушку-то бревном и проломили. Хорошо, что с ними оказался Степан Степаныч. Из наших, из флотских. Теперь уже пенсионер. Пашка его с войны знает. Этот самый Степан Степаныч нашу Соньку и спас, как по его словам выходит. Из его же слов я заключил про Милюль, которая опять к нам наведывалась, и Павлу велел не раскручивать это дело. Он-то, как узнал, так взбеленился, хотел этим одноклассникам бошки поотрвывать. Та ещё была история…
– Интересно – проговорила старуха после долгого молчания, пользуясь которым Алексей Андреевич успел снова занырнуть в буфет и всё тем же методом тяпнуть коньячку – и как же ты, Алёша, заключил?
– Что заключил? – не понял Алексей Андреевич, чьи мысли успели продвинуться далее.
– Ты заключил, что к вам опять наведывалась Милюль – напомнила Юлия Ивановна – расскажи мне, пока есть время, как ты заключил? Чего она такого натворила, что у тебя не родилось других версий?
– Это мистика, Юля! Чистая мистика – ответил Алесей Андреевич. Тяпнутый коньячок розовым заревом осветил изнутри его нос и оживил блеск в глазах – мы, люди старые, ни в мистику, ни в чертовщину не верим. А я вот тебе сейчас такое покажу, что ты сама уверуешь и в навь и в чох и в святое знамение! – он выбежал из кухни, оставив Юлию Ивановну одну. Она поднялась, подошла к окну и стала смотреть на движение людей и транспорта по праздничной улице олимпийской столицы.
– Строгий город – сказала она – строгий и безалаберный одновременно. Даже удивительно, почему они его не переименовали?..
– Вот, полюбуйся! – выкрикнул Алексей, вбегая в кухню – узнаёшь? – и он выложил на стол малахитовую лягушку в серебряной оправе.
Как ей было не узнать ту брошку? Она сама носила её с шести лет, пока не подарила своей племяннице в тот роковой день на пароходе. Это была та самая брошь, которую Вера оставила в самом центре макета Сергиевской лавры.
