– Нет, не получается. Врачи ничего такого не обнаружили. На мой взгляд, с ней какое-то временное наваждение было. После она опять стала абсолютно нормальным ребёнком, но с Пашкой, больше никакого общения быть не могло. Я ему, конечно, этого не рассказывал и вообще… – Алексей Андреевич неопределённо покрутил рукой вокруг головы – меня с тех пор кошмары лет пять не отпускали. Ну, и на службе скандал получился: «Какого чёрта красный командир тащит на военный катер ещё и семью? Что за такая сестра, которая ест людей и расходует боекомплект? Гнать его в шею!»
Меня и погнали с глаз долой, рядовым матросом в Мурманск. Там всю карьеру начинал сначала. С нуля. А Надежда в тридцать пятом году поступила в мединститут. К войне закончила и уже была врачом. Я с ней встречался несколько раз, хоть мне было и нелегко. Никак я не мог забыть про съеденную Ленку и про то, как однажды в Надежду вселился дух Милюль.
– Кто вселился? – переспросила Юлия Ивановна, наклоняясь вперёд.
– Это только я так называю, про себя – Алексей Андреевич потупился – никому больше не говорю, чтобы меня не приняли за дурака, но дух Милюль преследует наш род, вот что я заметил. С той поры ещё дважды в жизни моей семьи случались такие выперды. Я их очень боюсь и называю про себя духом Милюль. Ну, чего поделать? Есть люди, которые верят в барабашку, в инопланетян, в прочую муть. А я верю в Милюль, хотя никому не говорю об этом. Это моя тайна на всю жизнь. Я точно уверен, что это какое-то наказание. Называется Милюль.
Юлия Ивановна усмехнулась, пригубила чаю. Чай действительно оказался вкусным и хорошо заваренным. Взяла конфетку из открытой коробки и сказала задумчиво:
– Ты знаешь, Алёша, а ведь Милюль это я.
Заслуженный пенсионер Советского Союза очень испугался. Он вскочил, постоял растерянно, взял себя в руки и снова сел. Спросил:
– Ты что же, съесть меня пришла?
Поворочав мозгами, он скорректировал ситуацию и сообщил вывод:
– Да нет, не может быть! Милюль появляется не так. Она с самого утра проявляется и никогда никого не ищет. Ты, Юлия Ивановна, шутить надо мной, над стариком вздумала. Ну и правильно. Потому-то я никому про Милюль и не рассказываю. Знаю, все будут шутить. Только мне совсем не до шуток. Слишком уж это всегда грустно.
– Да нет, Алексей – возразила старушка, прихлёбывая чай – я не собираюсь ни есть тебя, ни шутить над тобой. Меня так называли в детстве. Ты сказал «Милюль», я и вспомнила. Кто-то из родителей приклеил мне такое прозвище. Наверное, потому, что я была миленькая. Я и сама только так себя величала лет до семи. Надо же! Удивительно, откуда у тебя это слово в обороте?
– Откуда, откуда – проворчал Алексей Андреевич – от верблюда. От жизни моей непростой. У меня, Юлия Ивановна, тоже была родная дочь. Только позже. И она, представь себе, погибла в день своего рождения, на пятнадцатилетие. Утонула в Оби.
– В Оби? Это где-то в Сибири? – переспросила Юлия Ивановна.
– Да – кивнул Алексей Андреевич – есть такая река, большая и рыболовная. Обь. После войны я с новой семьёй и с дочкой, Любонькой оказался там. Стал трудиться капитаном рыболовецкого траулера. Трудился, трудился, пока не повторилась такая же чертовщина как с твоей Надеждой.
В сорок девятом году. Как сейчас помню, вторник двадцать восьмого июня. Она как проснулась, так чудеса и начались. Я сразу заметил и подумал: не к добру эти штуки. Но сам себя успокаивал: с чего бы случаться беде? Никакой связи, никаких предпосылок. Да только как начало одно на другое накручиваться! Как пошло, как пошло!.. Сначала она родного, то есть, кровного брата назвала дядькой и на меня так смотрит, как будто не узнаёт. Потом ещё веселее: разучилась макароны по-флотски варить. Ещё вчера умела, а тут на тебе, разучилась. Учинила на камбузе сущий погром. Дальше – хуже. Стала живую рыбу из сетей выхватывать, да так сырьём и жрать. Скакала по сейнеру, точно тигра, а перед тем, как прыгнуть за борт крикнула: «Никакая я вам не Люба! Я Милюль!» С чего взяла? Она и слова такого отродясь не слыхала.
Мы с Пашкой за ней с борта попрыгали. Чуть сами не утонули. Какое там? Не стало моей Любы. Унесла её эта самая Милюль, чтоб ей ни дна, ни покрышки. Так-то.
– Жуткая история – сказала Юлия Ивановна.
– Жуткая – согласился Алексей Андреевич – но самая жуть заключалась в том, что мы потом с Пашкой припомнили. Надежда в двадцать восьмом точно так же на свой день рождения сбрендила. Тоже утверждала, что она не Надя, а Милюль.
Некоторое время Юлия Ивановна обдумывала услышанное, беззвучно шевеля губами, а Алексей Андреевич молчал и всё отчётливее мрачнел от нелёгких воспоминаний. Наконец Юлия Ивановна нарушила тишину и спросила:
– Ты помнишь, Алёша, Сергея Пантелеймоновича?
– Дядьку то? – переспросил Алексей Андреевич – конечно помню. Помню даже как ты перед расставанием пугала меня, дескать, придётся друг против друга воевать. Как видишь, не пришлось.
Юлия Ивановна утвердительно кивнула:
– Он во время Второй Мировой погиб. Сражался на стороне сопротивления.
