– Рассказываю. Мы сели на катер и отправились вверх по Неве. Прошли мимо крепости Орешек. Пытались играть в пинг-понг, но дул сильный ветер и волан улетел. Потом ты играла с папой в шахматы. Потом мама позвала нас ужинать. Мы ужинали. Потом пошли на нос, и папа сказал, что завтра в честь твоего дня рождения, устроит артиллерийскую стрельбу, но нам во время стрельбы надо будет находиться в каюте, иначе оглохнем.
– Какой то бред – перебила Милюль Павлика – А шторм был?
– Вот, именно шторм, это и есть бред.
– Ну, хорошо. Значит, шторма не было?
– Абсолютно.
– А где Сергей Пантелеймонович?
– Спокойствие, сестра, только спокойствие! Не дерись, но я, честное пионерское, не знаю, о ком ты говоришь.
– Ладно, поверю на слово. Следующий вопрос: где тётка Юлия?
– Какая Юлия?
– Моя тётка, которая перед тем, как стать тёткой, была нянечкой – попыталась разъяснить Милюль.
В каюте повисла долгая пауза. Дети молча смотрели друг другу в глаза. Постепенно к Милюль приходило осознание того, что её вчера абсолютно не совпадает с тем вчерашним днём, о котором говорил сейчас Павлик. Для того чтобы быть уместной в этой жизни, ей придётся проститься и с тёткой и с Сергеем Пантелеймоновичем и даже с самими воспоминаниями о них. Судьба в очередной раз совершила над Милюль непонятную каверзу и опять переиначила окружающий мир. Да и сама она при этом изменилась так, что неизвестно, сколько ей стукнуло лет. Всё вокруг меняется так резко и непредсказуемо… только успеешь чуть-чуть приноровиться, как вдруг – хрясть, и всё исчезло, всё не так, всё по-другому. Неужели теперь так будет всегда?
Наконец, Павлик прервал молчание:
– Слушай, сеструха, или ты талантливо кривляешься, или действительно пора вызывать санитаров. Только где их взять в Ладожском озере?
– Где, где? – переспросила Милюль – разве мы не в море?
– Нет, сеструха, Ладога, конечно, большое озеро, но не море.
– Не называй меня, пожалуйста, сеструхой – поморщилась Милюль – мне это не нравится.
– Ну вот – огорчился Павлик – новый фокус. Как же тебя теперь величать?
– Вообще-то я Милюль.
Мальчик прыснул:
– Милюль! Вот умора! Точно, ты вчера перегрелась!
– Я не перегрелась. Но мои воспоминания о прошлом существенно отличаются от твоих. Согласись, что это не причина надо мной смеяться?
– Вот это да! – удивился Павлик – мало того, что ты говоришь как профессор, но ты, выходит, даже не помнишь, кто я такой. Не, ты основательно сбрендила! Во всяком случае, так выглядит со стороны.
– Думай, как знаешь. Но лучше постарайся войти в моё положение. Судя по всему, я ещё о многом могу тебя неожиданно спросить. Так что не удивляйся. У меня такое ощущение, что моя жизнь до сегодняшнего дня была совсем не такой, какой она виделась тебе.
– Какая дурь! – возмутился Павлик – Пришла охота придуряться, то, пожалуйста. Сколько угодно. Но сама. Я в эти игры не играю.
– Я тоже не играю с тобой, Павлик, и не шучу. Если уж так сложилось, что ты знаешь больше меня, то мне потребуется твоя помощь. Я не сильно тебя побеспокою. Покажи мне для начала, как пройти в уборную и ванную комнату.
– Куда? – Павлик выразил крайнюю степень удивления, как будто в этом новом мире люди никогда не умываются, и не ходят по нужде. Сие нелепое предположение Милюль отбросила и сформулировала вопрос иначе:
– Мне надо туда, куда все люди ходят по утрам, чтобы привести себя в порядок. Как это место, по-твоему, называется?
– Эти места всегда назывались гальюн и душевая, а вместе – санузел – язвительно и вместе с тем патетично заявил Павлик – Они на палубе. Мне что, провожать тебя туда?
– Гальюн – повторила Милюль, не замечая сарказма – ну что ж, гальюн, так гальюн. Пойдём, Павлик, покажешь, где тут у вас гальюн и этот… санузел.
Они вышли из тесной каюты в такой же тесный коридорчик, железная лесенка в конце которого вывела их на палубу. В лицо Милюль пахнуло ветром. И вчера дул ветер над палубой, но теперь в чём-то было необъяснимое отличие. Оно так и бросилось в душу, а вот сформулировать его никак не удавалось. Всё оно выскальзывало, не укладывалось в словесное определение. Чего-то явно не хватало Милюль в этом воздухе. Она внюхивалась до тех пор, пока, наконец, не нашла: Плотности! Точно! Она даже обрадовалась от того, как точно удалось сформулировать суть разницы. Не было в сегодняшнем воздухе солёной упругости, йодистой полноты вчерашнего ветра. Он был именно пресным и потому казался жидким. Милюль вздохнула и, глядя на несущиеся мимо серые волны, произнесла:
– Это не море. Это большое озеро.
– Очень большое – отозвался Павлик – вон там, видишь, на горизонте горы в дымке?
– Еле-еле.
– Это так называемая зона шхер. А дальше, за шхерами – находится Финляндия. Папа говорит, скоро у нас с финнами будет война. Ох, скорее бы…
Навстречу детям шёл матрос. Самый обыкновенный матрос в чёрных клешах и тельняшке. Он глянул на Милюль, как на старую знакомую, улыбнулся ей, пожал руку Павлику, спросил участливо:
– Чего это у тебя, моряк, с носом? Прищемил?
