– А, оружие портить! – закричал он грозно – Вот я вас поймаю и съем!
Он, действительно, изобразил на лице гримасу кровожадного злодея, растопырил во все стороны руки, присел и стал медленно двигаться к детям. Милюль решила, что пора визжать, и пронзительно завизжала. Брат же повёл себя как дурак. Он направил на матроса указательный палец и воскликнул:
– Я застрелю тебя, проклятый Бармалей! – после чего издал ртом звуки выстрелов. Матрос при этом задёргался так, будто и правда в него попадали смертоносные пули. Дёрнувшись три раза, он повалился на палубу, приподнял голову и сказал умирающим голосом:
– Ты победил меня, Ваня Васильчиков! Твоя взяла! – тут он громко уронил голову на железный пол. Раздалось дружное ржание двух других незнакомых моряков, которые подошли незаметно и наблюдали всю нелепую сцену. Один из них, что постарше, заявил:
– Ну, Барсуков, ну, артист!
Барсуков встал. Павлик, он же, как выяснилось, Ваня Васильчиков, начал здороваться с ним и с остальными матросами, а Милюль смотрела на этот абсурд широко открытыми от удивления глазами, пока Барсуков не обратился непосредственно к ней:
– Ну, ты и визжать здорова! Как аварийная сирена! Как думаешь, тебя на берегу было слышно?
«Быстро соображать! – скомандовала себе Милюль – как себя правильно повести? Если это такие игры, то мне должно быть не впервой. Что ж, раз так тут заведено, то я в этой ипостаси, скорее всего, должна реагировать благосклонно». Она сделала книксен, как учила её нянечка, и сказала:
– Признаюсь, вы меня напугали, господин Барсуков.
Незамысловатая сия фраза вызвала у матросов новую волну хохота. Милюль задумалась: надо ли обижаться, решила, что раз в этом мире всё шиворот-навыворот, стало быть, обижаться не нужно, и оказалась права. Матросы были, может быть и фамильярны, но благожелательны.
Вдруг появился капитан. Тот самый капитан, которого Милюль видела давеча на мостике лайнера. Да! Тот самый! В таком же белом кителе, в белой фуражке. Он, будто выпрыгнул из вчерашнего дня, но теперь оказался не где-то далеко, на возвышении, а около. Он подошёл к Милюль и сказал, обращаясь и к ней и к Павлику:
– Дети, пора обедать.
Это было произнесено так буднично, как будто капитан корабля каждый день только тем и занимался, что приглашал детей на обед. Ответ Павлика ещё пуще удивил Милюль:
– С добрым утром, папа! – ответил Павлик – Мы идём.
Капитан развернулся, что-то сказал мимоходом матросам и зашагал к носу катера. Милюль пихнула мальчика локтем:
– Это наш папа? – спросила она, чтобы уточнить, но Павлик, видно забыл, как бьют за нелепые ответы, и потому ответил самым ехидным голосом:
– Нет, дядя Кузя с автобазы!
Милюль хотела двинуть ему кулаком, но не стала, подумав, что если капитан – их с мальчиком отец, то она и впрямь задала идиотский вопрос. Дети поспешили в свою каюту, где Павлик, наплевав на присутствие дамы, переоделся в белую рубашку и чёрные шорты. Увидев, что Милюль не переодевается, а растерянно стоит в углу, он вынул из стенного шкафчика и выдал ей белую блузку и юбку, такую же чёрную, как его собственные шорты. Немного смущаясь, Милюль всё же переоделась. Павлик при этом проявлял явное нетерпение. Он сопел, переминался с ноги на ногу и, наконец, не выдержав, попросил её поторапливаться.
Когда Милюль оказалась готовой, оба вышли в коридорчик и, миновав пару дверей, вошли в довольно тесный зал, посреди которого стоял накрытый к завтраку столик, а откидные скамьи вокруг были привинчены к стенам. Милюль не уделила особого внимания сидящим за столом, потому что её заинтересовала еда. Сев рядом с братом, она внимательно изучила выставленный завтрак. На столе стояли железные миски. В мисках находилась очень странная и неприглядная на вид смесь из серых, толстых макарон и мясного фарша. В такой же миске посреди стола лежала горка яблок. В стеклянных стаканах был налит, скорее всего, компот и…
– И всё? – вырвалось у девочки невольное восклицание.
– Это вместо приветствия? – раздался женский голос. Милюль подняла взор на говорившую, и встретилась взглядом… с мадам Элеонорой! Она самая сидела тут, по левую руку от капитана! Конечно, на ней не было сиреневой шляпы, вместо вчерашнего платья теперь на ней была такая же белая блузка, как и на Милюль, но без сомнения перед Милюль сидела именно Элеонора!
– Не удивляйся, мамочка, Надя сегодня не в себе – сообщил Павлик, обращаясь к мадам.
Милюль хаотично переводила взгляд с Павлика на капитана, на мадам, снова на капитана, снова на мадам. Мысли не поспевали за чувством растерянности, а растерянность мешала выстроить их в порядок. Если Павлик, который, судя по его обращению «сеструха», приходится ей братом, называет капитана папой, значит их общий отец – капитан. С этим ещё можно смириться, но то, что Мадам Элеонора – её, Милюлина мать? От подобного оборота событий не мудрено было грохнуться без чувств, но Милюль решила в обморок не падать:
– С добрым утром – поприветствовала она мадам Элеонору.
– Здравствуй, дорогая – отозвалась мадам – что это Павка говорит, будто ты не в себе?
