– Лена, есть такие явления, о которых мы замолкаем на годы, иногда навсегда. Но они всё равно продолжают жить в нас. От них невозможно избавиться, сколько бы я не загонял их внутрь. Сколь бы я ни старался, мне не выкинуть из памяти собственного детства. Я помню его также ясно, как вчерашний день. И вот в чём парадокс события: я смотрю на свою сестру, к которой привык даже больше, чем к тебе, Лена. Смотрю я на неё и понимаю: это она, всё та же Наденька, что и вчера, но одновременно мне кажется, что это не она вовсе, а та самая Милюль, с которой я познакомился ещё в дореволюционном детстве. Что за наваждение такое?.. Думал, такого не может быть, пока ты не рассказала про чудеса психологии. Теперь я склонен предполагать, что никакое это не наваждение, а так оно и есть. И, кстати, малахитовая лягушка, которую я ей сегодня подарил, тоже оттуда, из тех времён. Выходит, ничего не проходит бесследно.
Капитан умолк. Лена же громко возмутилась:
– Какая дурацкая сентиментальность на тебя нашла! Я тебе говорю, надо принимать срочные меры, а ты ударился в слюнявые детские воспоминания! Сегодня не вчерашний день, Лёша! Нет больше твоего детства! Всё кончилось! Нет никакой сопливой Милюль в кокошнике! Есть монстр, который по самой своей сути махровый контрреволюционер, а ты со своими мерехлюндиями добьёшься того, что она испортит тебе всю карьеру. Сейчас же запри её в каюте и не выпускай до Ленинграда. А там под конвоем!.. Слышишь меня, под конвоем срочно отправь в клинику. Пусть ей поставят какую следует клизму, чтобы от этой Милюль не осталось и следа!..
Лёгкое движение в поле бокового зрения Елены заставило её повернуть голову, и она увидела, что дверь в каюту не заперта, а полуоткрыта, и через щель за нею наблюдает внимательный глаз. Милюль была здесь! Дверь скрывала ровно половину девочки, в то время как вторая половина подглядывала и подслушивала. Кто теперь скажет, как давно она это делала? Слышала ли она воспоминания мужа? Слышала ли она свой диагноз? Но то, что последние слова, сказанные Леной в запальчивости, она услыхала, было очевидно, ибо торчавшая из-за двери половина лица была очень серьёзной, сосредоточенной и злой.
– Ты чего подслушиваешь? – возмутилась Лена.
– А вы, мадам Элеонора, хотите всё за моей спиной обтяпать? – прохрипело в ответ бледное от злобы существо.
– Сколько раз тебе говорить… – начала, было, Лена, но девочка перебила её:
– Что вы теперь не мадам. Что вы теперь товарищ. Я поняла. Я знаю, что вы собираетесь сделать со мной. Вы хотите, чтобы я умерла. Только ничего у вас не выйдет. Вы меня не убьёте, мадам Элеонора. Это я вас убью. А теперь мне некогда. Теперь я слишком злая.
Девочка исчезла из дверного проёма. Лена обернулась на капитана, вновь посмотрела в опустевшее пространство между дверью и косяком и громко закричала: «Стоять!», но Милюль не послушалась.
Барсуков с Чагиным уже вынесли ящик с пустыми гильзами, пробанили орудие и собирались зачехлять задранный кверху ствол, когда услышали, как кто-то пробежал по палубе, запрыгнул в башню и громко захлопнул дверцу.
– Барсуков! Иди-ка, проверь, кто там! – скомандовал Чагин.
– Сейчас посмотрю – отозвался Барсуков и пошёл вокруг башни к двери. Изнутри раздавался приглушённый лязг передвигаемого металла. Барсуков дёрнул дверь на себя, но она не поддалась.
– Э! Кто там шалит? – крикнул Барсуков.
– Это я! – пискнула Милюль, с натугой заправляя в орудие конец железной ленты. Она до деталей запомнила, как это делал сам Барсуков, но никак не ожидала, что лента окажется неприподъёмно тяжёлой. Тужась и пыхтя, Милюль всё-таки заправила ленту и захлопнула крышку казённой части. Оставалось прицелиться, для чего следовало сначала повернуть башню вправо, в сторону берега.
Милюль села в железное седло Барсукова и обеими руками двинула ручку поворотного механизма. Как же это оказалось тяжело! Милюль даже подивилась, прикинув какой страшной силой должен был обладать сам Барсуков, чтобы вращать колёсико туда-сюда!
Вначале туго, но потом всё быстрее башня начала поворачиваться вправо. За орудийной амбразурой проплыл нос катера, серые волны Ладоги, появились на горизонте утёсы шхер, и, перекрывая их, испуганная рожа Чагина.
– Ты, давай, заканчивай! Ты чо? – заорала рожа.
– Уберите голову, матрос! Сейчас стрельнёт! – крикнула в ответ Милюль и рожа исчезла.
Барсуков отчаянно дёргал дверь сзади. Бесполезно. Спустя секунду в дверь уже колотили и орали сквозь сталь несколько голосов:
– Не дури, Надежда! Дверь открой!
– Ты, там стрелять не вздумай!
– Открой сейчас же!
– Хуже будет! – И ещё много очень, очень вульгарных и непонятных по сути слов.
Милюль пересела в седло Чагина и приблизила глаз к прицелу. Серые тучи в перекрестье линий увеличились и распухли. Башню качало, как и весь катер, но хитрое орудие сглаживало амплитуду. Милюль завертела ручкой вертикального наведения. Ствол послушно пошёл вниз. В прицеле оказались скалы, затем вечно подвижные волны. Она стала крутить в обратную сторону и орудие, поднявшись, снова устремило взгляд на пустынные утёсы.
