– Алёша – Елена подняла на мужа взгляд – это клинический случай. У твоей двоюродной сестры серьёзное нарушение психики, душевная болезнь в глубокой форме. Я бы уже сейчас изолировала её и заперла, а по прибытии в Ленинград, тут же госпитализировала. Это серьёзно. Она проявляет немотивированную агрессию, но это ещё полбеды. Основная беда в том, что её собственная личность полностью подавлена какой-то иной, невесть откуда взявшейся сущностью. Все представления о себе, о мире и об окружающих, которые были у Надежды, стёрты напрочь. Это иное, которое поселилось в теле твоей сестры, не знает ни тебя, ни меня. Оно пытается приспособиться. Очень изощрённо вживается в получившуюся роль, но это не Надя. Это какой-то дореволюционный монстр! Это даже не хрестоматийный случай. Это нечто уникальное…
– То есть таких случаев твоя медицинская наука не знает? – уточнил капитан.
– Знает. На лекциях нам читали про женщину, душевная болезнь которой заключалась в том, что её левой рукой руководила не она, а какой-то другой человек. Сама больная была взбалмошной и капризной. Она врала врачам, в то время как личность, управлявшая левой рукой, постоянно подавала какие-то знаки. Когда перед больной положили бумагу и карандаш, то рука, независимо от всего остального, схватила карандаш и ну – писать. Эта левая рука постоянно её разоблачала. Спрашивают женщину: «Не пьёте ли вы водку?» Она отвечает: «В рот не беру!», а рука пишет: «Позавчера она выпила бутылку в одно рыло!» Сама же больная даже не подозревала о действиях левой руки. Ей казалось, будто рука не шевелится.
– Не подозревала?
– Вот именно! Её спрашивают, сколько ей лет. Она говорит, что двадцать пять, а рука пишет: «Врёт. Ей уже тридцать два». И так во всём.
Склонив голову и уперев лоб в кулак, капитан задумался. Потом мотнул головой:
– Я только что беседовал с ней и отвёл её на камбуз. По-моему, она совершенно адекватна.
– Вот именно! Более того, она хитра и изворотлива! Только это не она. Это не та Надежда, которая была вчера, позавчера и всегда. Это не школьница и не пионерка. Она не читала Чуковского, слыхом не слыхивала про Маяковского. Она даже не знает, что совершилась революция, и мы строим коммунизм. Она всерьёз полагает, что самый главный – царь. Это ещё чего! Она утверждает, что есть бог! Ты можешь такое себе представить?
– Не могу – признался капитан.
– Вот и я не могу. А эта… эта… она даже не знает пионерскую речёвку: «Раз-два, три-четыре, три-четыре, раз-два!» – как никогда не слыхала! Она как будто заброшена к нам из белогвардейской армии. Представляешь, она считает, будто живёт в России!
– Разве нет? – спросил капитан.
– Не хватало мне ещё одного сумасшедшего! – всплеснула руками Лена – Алексей, кому как не тебе знать, что мы живём совсем в другой стране. Это Советский Союз, Лёша! Это не та тюрьма, которая кончилась. Мы её до основания, понимаешь?.. Это там был царь, там, откуда взялась на наши головы эта дикая сумасбродка, были господа и дамы. Никаких господ!
– Да, действительно – согласился капитан и усмехнулся – наше детство прошло в одной стране, а остальная жизнь идёт в другой.
– Именно, детство! – воскликнула Лена – Ты мне напомнил. Она не знает, сколько ей сегодня исполнилось лет. Сначала сказала: «Пять», потом исправила на шесть, и лишь после стала задумываться. Она внимательно следит за нами и старается приноровиться, приспособиться, прикинуться своей, хоть сама прекрасно понимает: она – чужая, из другой эпохи, из другого мира, из другого, чуждого нам классового общества. Она буржуйка! Она как иностранный шпион, не обеспеченный легендой.
– Ну вот, договорились! – возмутился капитан – хорошо, что ты не комиссар, а-то поставила бы Надьку к стенке.
– И была бы права! – запальчиво вскрикнула Лена – она являет самую настоящую отрыжку царского прошлого!.. – и тут же прикусила язык, потому что капитан глянул очень серьёзно и обиженно. Тут же Лене припомнилось: до революции-то он тоже был из тех, из чужих, для которых существовала Россия, царь и прочие ненавистные гадости. Именно до революции он успел кончить не то гимназию, не то кадетский корпус. Знания и образование позволили ему стать блестящим военным специалистом, но такие понятия, как пролетарский дух, интернациональное сознание, революционное мировоззрение… изначально должны были быть не его, не в сердце вызревшими. Этим понятиям Алексею пришлось когда-то учиться, привыкать, влезая в чужие шкуры, так же, как теперь приходится приноравливаться той, неизвестной Милюль, которая изо всех сил старается прикинуться Надеждой. Если вдуматься, да сорвать с мужа поверхностную кожуру советского человека и красного командира, под нею окажется изначальный враг революции, неискоренимый буржуазный шовинист из дореволюционного прошлого.
Подтверждая эту страшную догадку, Алексей Андреевич заговорил:
