Милли тоже не любит читать. Она терпеть не может терять время на то, чтобы слова плясали перед глазами. Ей ближе суета скота, который надо кормить, цвета фруктов, которые надо собрать. Но она любит, когда ей что-то рассказывают. Развернуть фантастический мир посреди комнаты – это Алмаз умел лучше всех. Поджав под себя ноги, он рассказывал спокойным голосом о приключениях моряков и попавших в беду самураев. Стоило закрыть глаза, и уже слышно, как звенят друг о друга катаны, длинные мечи из стали, и чувствуешь лицом цветочное дыхание японских гор.
– Может, не стоит этого говорить, но, убирая тетрадь в тайник, он всегда улыбался, – продолжал Деда, – а улыбается Мамаз только раз в год. Ну, теперь иди помоги маме. И дай мне это.
Милли протягивает Деде мешочки и сигареты, и он сует их в карман штанов. Они вместе возвращаются в кухню, пропитанную фруктовыми и пряными ароматами стряпни.
– А помните, как он пообещал построить бассейн в Белом Доме, чтобы Деда загорал там в бикини? – улыбается Петра, моя посуду.
Тарек с Дедой прыскают от смеха.
Воспоминания об Алмазе сменяют друг друга, как игральные карты, а Милли все думает о Поплине. Раз отец Дугласа тоже ее встретил, значит она правда существует. Или я схожу с ума.
Позже, когда в доме уже звучит храп, Милли выносит свои сомнения под мерцание звездного неба. Лежа на спальном мешке, брошенном у решетки в глубине сада, и тыкаясь носом в восхитительно мокрый нос Бэда, она пишет в дневнике:
Смотри, Алмаз, я оставляю тетрадь снаружи. Разрешаю тебе ее читать. И, если можешь, приходи и расскажи мне, кто такие Воннер
Потом думает, о чем еще ему написать. Струйки крови на камне, голодные толпы на поминках, несварение у шепелявой соседки. «Нет. Раньше мы не переписывались, – сердится она на себя вслух, – только спорили». Деда говорит, когда я была маленькая, чтобы наказать, меня достаточно было разлучить с тобой. Я теперь наказана, Алмаз? Это из-за того случая у ручья? Милли пробует снова:
Она останавливается, бессилие будит в ней гнев. Злым движением она откидывает тетрадь назад, задев щенка. Пусть дневник гниет в навозе с соломой, ей наплевать. «Я ведь все равно найду тебя, Алмаз, и все тебе расскажу, – клянется она в ночной прохладе. – Вот увидишь, тебе еще придется сделать мне новую корону». Решив так, она возвращается в спальню, где ее слезы сливаются со сдавленными всхлипами Тарека.
– Око за око, секрет за секрет, – запевает Милли, стоя на цыпочках и по локоть запустив руку в пасть верхнего ящика комода, отданного Алмазу.
– Если ищешь одежду, можем зайти в торговый центр после моей работы, – говорит Петра.
Ее босые ноги у порога пристально следят, чтобы не пересечь невидимую черту между ней и ее болью. Она не подпускает ее близко: и в этой комнате, и всюду держит ее от себя на расстоянии в несколько шагов. Достаточном, чтобы рутина пересилила. Она знает, что однажды, посреди разговора с коллегами или когда будет причесываться в автобусе, страдание возьмет свое. Скажет ей: «Теперь». И на несколько недель лишит рассудка. В тот день она будет долго кричать, как кричала, стоя у полки с бытовой химией в супермаркете, спустя месяцы после того как кончилась война. А пока потрясение от новости не идет дальше трясущихся рук. Едва заметного нервного тика.
– И сможем купить молочный коктейль или поужинать напротив больницы? – спрашивает Милли, сияя лицом.
– Чизбургерами и картошкой фри.
Губы расплываются в улыбке, и Милли закрывает ящик. Мать глядит на нее еще миг, успевая заметить, как улетает детство. Скоро тринадцать, и мальчишки завьются вокруг ее маленькой дикарки, как мухи. Алмаз присмотрит, думает она прежде, чем земля вновь уходит из-под ног. Она прижимает к губам веер, сдерживая подступающую бурю. На это уходят все ее силы. Но кричать при Млике недопустимо. Собрав остатки скудных сил, она повторяет про себя боснийскую поговорку: «Если беда от тебя не идет, уходи от нее сам». Повернуться к трагедии спиной и жить дальше обычной жизнью – это просто, и это все, что ей остается.
Оставшись одна, Милли без зазрений совести обшаривает весь дом.
