– Ладно. Всё понятно. Одного не пойму. Зачем нужны “чёрные мессы”, если фактически всё упирается во власть и деньги? Для экзотики, что ли?
– Какая к чёрту экзотика. Пойми, ты продаёшь не только душу, которая никого не интересует, но и тело. Вот где “собака порылась”. Распятое, униженное тело. Заснятое на видео, о чём тебе прекрасно известно. Ты на мощнейшем крючке, с которого никогда не сорвёшься.
– Да-а. Не хотел бы я стать министром.
– В этой жизни ничто не даётся даром. За всё надо платить.
– А ты?
– Что я?
– Чем ты заплатил за все эти побрякушки?
– Побрякушки?
Эдик поправил на шее цепь. Усмехнулся. Помрачнел. Покачал головой. Задумался.
Не знаю, о чём он думал. Меня это, признаюсь, не интересовало, как не интересовало и то, что он собирался мне ответить.
Пора было ехать на вокзал. Я оставил деньги на столике и вышел на улицу. Вспомнил про журнал, дёрнулся к дверям, взялся за ручку и… зашагал прочь.
Небо было чистое, солнце на нём сияло во всём великолепии и лишь лужи на асфальте напоминали о недавнем дожде.
Кремлёвские каннибалы
(Роман-хроника Тигра Волкоедова.)
(Слабонервных и беременных женщин просим не читать).
Москва. Кремль. Кабинет Сталина.
За письменным столом – Сталин. Он вяло жуёт яблоко.
– Тьфу,– плюётся Сталин. – Кислятина.– Бросает яблоко раздора в массы. Задумывается. – Нэ пора ли мнэ подкрэпиться?
Вынимает из-за голенища наган и трижды стреляет в потолок.
Вбегает Георгадзе.
– Чего изволите, товарищ Сталин?
– Как ви думаете, товарищ Георгадзе, – сверкая гадючьими глазами, гневно вопрошает Сталин, – может ли главный могильщик капитализма насытиться маленьким кисленьким яблочком?
– Ваш личный повар Серго Орджоникидзе уже приготовил коммунистический обед, – бодро рапортует Георгадзе.
– Так что же ты, контра недобитая, моргалами хлопаешь? Марш в застенок.
Георгадзе делает чёткий разворот “кру-гом!” и с песней “Не плачь девчонка…” марширует в сталинский Гулаг.
Танцуя на ходу огненную лезгинку, появляется Серго Орджоникидзе. Он в белоснежном халате с золотым блюдом на вытянутых руках.
На блюде, как живая, лежит прехорошенькая, кудрявенькая, румяная девочка лет четырёх, аппетитно обложенная ломтиками жареного картофеля. Её крохотные розовые ручонки сжимают запотевший от холода хрустальный графин, доверху наполненный алой кровью.
– Какая группа? – интересуется Сталин, жадно хватая графин трясущимися от неуёмной лютости руками.
– Первая, товарищ Сталин! – вопит Серго, пожирая глазами обожаемого вождя. – Резус положительный.
– Чего орёшь, дурак недорезанный? – недовольно морщится Сталин, прикладывается к горлышку и мгновенно опорожняет графин. Довольно крякает. – Моя любимая, – говорит Сталин и вытирает рукавом усы. После чего берёт девочку за пухлые ножки и, разорвав её пополам, вгрызается острыми клыками в сочные ягодицы. Урча от удовольствия, огромными кусками заглатывает ароматное, прекрасно приготовленное мясо.
– Пачэму кинзы нет? – утолив первый голод, недовольно бурчит Сталин, впиваясь змеиным взглядом в бледного Серго.
– Кончилась, товарищ Сталин, – Серго виновато разводит руками и стреляется.
– Ныкому нычэго сказать нэльзя, – недоумённо пожимает плечами Сталин, вспарывает Серго живот, вынимает печень и торопливо запихивает её в рот.
– Дай пожевать! – кричит заглянувший в кабинет Берия.
Сталин злобно хмурится, но даёт крохотный кусочек Лаврентию.
– Пашли Чкалова за кинзой, – приказывает Сталин Берии, – а то ныкакого удовольствия от обеда.
– Гы-гы-гы, – радостно ржёт Берия. – Я его уже послал. На Камчатку.
– Ты, Лаврентий, кроме Камчатки нычего больше не знаешь. Развэ там растёт кинза? Чэму тэбя, дурака, в гымназии учили?
– Гы-гы-гы. Я на последней парте сидел. Слушай, Иосиф, а что мы будем вечером лопать?
– Что у нас буржуи перевелись?
– Хватился! Последнего мы в тридцатом скушали.
– Это когда Есенина прикончили? Долго, сволочь, сопротивлялся. Хорошо, Анастас помог, а то бы мне одному не справиться.
– Чего ты мелешь? Серёгу ты в двадцать пятом хлопнул. А этого буржуя мы скушали в тот день, когда ты Маяковского застрелил. Ловко у тебя получилось. С одного выстрела уложил. Прямо на взлёте.
– Да, славный был выстрел. Дай бог всякому. Одного не пойму: за что я его?
– С бодуна ты был. Кровушки людской перепил. Накануне вы с Лазарем пять миллиардов кулаков порешили. Всю ночь глотки рвали. Вот и перетрудился.
– Да. Было дэло. Хорошо погуляли, – мечтательно вздыхает Сталин. – Пагади. Если дэвчонка не буржуйка, то кто такая?
– Подкулачница. Последняя. Специально для тебя с Камчатки привёз. Неделю в молоке на Лубянке отмачивал. – Гнусно хихикет. – А ты один всю сожрал. Даже косточки не оставил.
– Надо вовремя прыходыть на засэдание… Ба, – хлопает ладонью по лбу. – Савсэм забыл. Ко мне Генрих с Лазарем должны придти в гости. Чэм буду угощать?
– Может пару пролетариев прирезать?
Сталин в ужасе отшатывается от Берии, рыжая плешь встаёт дыбом на преступной голове дегенерата.
– Как ты можэшь прэдлагать такое? Чтоб твой поганый язык отсох и отвалился!
– В чём дело, товарищ Сталин?
– У пролетариев мясо жёсткое! И костей много.
