Перед ним стоял высокий худой человек, который приглашал его в какую-то комнату. Дверь скрипнула и закрылась за его спиной. Крошечное помещение, тусклый свет лампочки, никаких окон и даже намеков о солнечном свете и ясном морозном дне. Он огляделся. Крошечная коморка, облезлые стены, низкий потолок, пара стульев и стол. А на стенах висело множество картинок в деревянных рамках.
– Иконы, – подумал он, но пригляделся. Нет, не иконы. Какие-то грамоты, наградные листы, фотографии с печатями. Он начал про себя читать:
«Поэту Тепанову литературная премия им. Достоевского».
«Литературная премия им. Чехова».
«Литературная премия им. Шолохова».
«Премия Э. Хемингуэя».
«Премия Х. Кортасара».
«Грамота за вклад в литературную деятельность».
«Премия Союза Журналистов Подмосковья»,
«Премия Союза Писателей 21 века».
Снова какие-то премии и наградные листы.
Горький, Шолохов, Толстой, Тютчев, Пришвин… Все эти гениальные, любимые писатели и поэты снизошли до этого издателя, поэта, деятеля, уделив ему своё благосклонное внимание и почтение! Эта стена была, словно иконостас, а на нем признания, поздравления, премии. Много, очень много признательных бумаг, целая стена в деревянной оправе!
Вот настоящий Храм искусств! – подумал он. – Вот каким должен быть Храм! Наконец, он его нашел! Серые облезлые стены, низенький потолок, никаких дорогих офисов и секретарши у входа. Сидит здесь этот удивительный человек и творит, и помогает другим. Он беден. У него нет миллионов и миллиардов, видимо, ничего нет кроме этого подвального помещения и… его стихов. Поэтому все эти великие собрались здесь, в подвале, чтобы его поддержать, почтить своим вниманием. Храм искусств, Храм поэзии, Храм книг! Таким он и должен быть!
Больше его не смущал маленький обшарпанный офис. Наоборот! Он помнил из далекой юности, как точно в таких же подвалах рождались маленькие театры в старой любимой Москве, где собирались актеры и режиссеры, просто талантливые люди и превращали эти заброшенные помещения в настоящие театры, по вечерам набивалось много народу, и шел спектакль. Это была целая эпоха, десять или двадцать лет сотни таких маленьких театров несли людям радость. И уже все равно, какие там стены, какие платят деньги. Главное Театр! А для кого-то главным было выходить каждый вечер на подмостки и творить! Потом все исчезло. Было стерто. Было сметено. Время сдало эти подвалы в аренду под склады. А тут удивительный человек и его подвал! Он пришел по адресу!
Леонидов очнулся от своих мыслей, услышав голос, который спокойно и вкрадчиво что-то объяснял, обволакивая и притягивая к себе. Этот голос внушал абсолютное доверие, поэтому, когда Леонидов услышал слово ДОГОВОР, сразу же сказал: – Мне не нужно никакого договора, вполне достаточно, что вас рекомендовал писатель, – и назвал имя неизвестного ему человека. Знакомого одного знакомого, знакомого его жены.
– Вы уверены? – спросил Тепанов.
– Конечно! – ответил Леонидов. – Главное, что мои книги вам понравились, а ваш друг-писатель заверил – если Тепанов возьмется, он СДЕЛАЕТ! Для меня этого вполне достаточно!
Тепанов внимательно на него посмотрел, подумал и произнес:
– И все-таки давайте подпишем договор, – сказал мягко, но настойчиво, – для порядка, так сказать.
– Удивительная порядочность, – подумал Леонидов, подписывая не читая. Он готов был выложить деньги под честное слово, а тот по собственной инициативе предлагает гарантии. Такое сегодня редко встретишь. Впрочем, если человек занимается творчеством, возможны лишь порядочные отношения, не иначе. Он его прекрасно понимал. Сам на его месте поступил бы точно так же. Тепанов забрал свой экземпляр, отдав Леонидову другой, сказав: – На досуге ознакомьтесь, – и стал пересчитывать деньги. Денег было немного – всего-то несколько пачек тысячных купюр, не долларов, рублей. Не миллионы! Не миллиарды! Он пунктуально выполнял свою работу. И на мгновение Леонидову показалось, что делает это он как-то стыдливо.
– Не привык человек работать с деньгами, – подумал он, вспоминая свой опыт. Он продолжал смотреть на него и поневоле залюбовался. Его пальцы, которые так бережно и даже нежно перебирали презренные купюры, напоминали пальцы скрипача – длинные и тонкие.
– Поэт, издатель с руками музыканта! Где сегодня такое увидишь? Робко считает жалкие бумажки. Потом все потратит на гонорары критикам, на рекламные статьи в газетах, на новостных сайтах и ничего не оставит себе! Делает это из удовольствия! Из желания помочь! Удивительный человек! – подумал он, вспоминая людей, с которыми работал долгие годы. Все они умели считать деньги, умели их зарабатывать и делали это уверенно и азартно, а этот считает несколько пачек жалких купюр, едва не краснея.
Наконец, подсчет был окончен. Тепанов все-таки покраснел и спрятал их в какую-то коробку (сейфа здесь не было).
– Вы напрасно не стали читать договор, – сказал он, – я прописал ряд мер, которые мы будем предпринимать для продвижения ваших книг.
– Мы можем поговорить об этом, пока я здесь, – возразил Леонидов. Поэт задумался и продолжил:
