И тут Пушкин произнес потрясающую фразу, после которой у Леонидова выпучились глаза: – Покажите ему наш прайс-лист, – громко сказал великий поэт. Галя опешила, и Леонидов тоже замер, не понимая.
– Ну, что же вы, господин Тепанов, где наш прайс? Давайте-ка его сюда и корочки давайте-с, – засуетился классик, оторвавшись от ее руки. Теперь они с изумлением смотрели на поэта, который ползал и искал что-то под столом. Наконец он достал картонную коробку и высыпал ее содержимое. Коробка была удивительным образом похожа на ту, куда Тепанов когда-то положил его деньги. По столу рассыпались новенькие удостоверения о принадлежности к той или иной литературной премии. Внутри каждого из них уже стояли печати и автографы классиков, оставалось только вписать имя.
– А вот и чертов прайс! – с радостью воскликнул Пушкин. – Вот же он, посмотрите сюда! – и начал зачитывать:
– Толстой входит в стоимость договора, – начал он, – а если он не устраивает…
Толстой хотел было что-то возразить, но тот его перебил, – молчите, батюшка, молчите, не время сейчас, потом посчитаемся… Так. Если не Толстой, а Лермонтов, извольте добавить пять тысяч рубчиков-с, если Тютчев, скинем сотенку-с, ну, а коли Пушкин… Кладите двадцать тысяч и берите мою премию! Забирайте! – широко махнув маленькой ручкой, добавил он, – не жалко!
Леонидов вдруг спросил: – А разве премии дают, а не присуждают?
Классики переглянулись, помолчали.
– Это раньше их присуждали, а теперь дают-с, – засмеялся Тепанов.
– Вот так-то-с, – добавил Пушкин, – ну, так что, господа? И мой автограф в придачу.
– А платить обыкновенными рублями? – робко спросила Галя. Классики дружно закивали, загудели и произнесли почти хором, – ну, конечно, рублями, конечно! Самыми настоящими рублями третьего тысячелетия.
– Ну, так что? – снова спросил Пушкин.
И тут в зале произошло замешательство, свечи начали меркнуть, люстры раскачиваться. Люди непонимающе посмотрели наверх и замерли. Откуда-то с высоты явилось огромное чудовище, похожее на белый призрак. Оно, облетев зал, издавало жуткие нечеловеческие крики, которые леденили в жилах кровь. Все замерли в оцепенении, не в силах двинуться с места. Чудовище, сделав пару витков под потолком, членораздельно заорало:
– А ну-ка, кыш отсюда, нечистая сила! Изыди! Вон, я кому сказал! Пошли отсюда! Вон!
Свечи начали гаснуть, они мертвенным блеском светили в темноте и шипели. Чудовище продолжало летать, как под куполом цирка и орать. Классики, сидевшие рядом, начали куда-то исчезать. Каким-то непостижимым образом из их старинных камзолов выскакивали маленькие черные существа и с диким визгом разбегались. Их наряды теперь оставались пустыми, как чемоданы, продолжая восседать на стульях. Вдруг один черный комок вернулся, схватил коробку с премиями и исчез, утащив ее за собой. Люди за столами, бравшие интервью и писавшие рецензии, тоже испарились, станки перестали стучать, а на столе, где недавно небоскребами поднимались высокие пачки журналов, осталась лишь тоненькая стопка. Стены заходили ходуном. В здании не было ни единого окна, и когда все свечи потухли, наступила кромешная темнота. И только вопли людей повсюду. Белое привидение светилось в темноте, и тут Леонидов узнал его: – Это же Ангел! Наш Ангел!
Он никогда не видел его таким разъяренным. Тот продолжал свои безумные вращения, а потолок уже готов был рухнуть на головы людей. Только сейчас Леонидов, осознав положение, схватил Галю за руку, и в обезумевшей толпе и давке потащил ее к выходу. А стены продолжали угрожающе раскачиваться. Людей было много! Очень много! Все толкались, шли по головам, метались в полной темноте…
Едва люди успели покинуть огромное помещение, как крыша, которую уже не поддерживало ничего, рухнула. Ударной волной из прорех в стенах особняка выносило остатки газет и книг, огарки свечей, костюмы «классиков». Ударной волной сметало все вокруг – дома с вывесками и книжными магазинами, клубами и литературными салонами, с читальными залами и литературными курилками, и весь город сложился, как карточный домик. Видимо, его строили плохие мастера. Вокруг летали остатки горелых газет, обрывки страниц, разорванных книг. Они с Галей стояли посреди этого хаоса, с ужасом наблюдая за происходящим, а над развалинами продолжал летать, размахивая крыльями, Ангел. Их добрый, справедливый Ангел. Их маленький, обезумевший идиот…
– Удивительная способность все портить! – пробормотал Леонидов, отрываясь от экрана. Галя тоже была недовольна, хотя еще не пришла в себя от пережитого, и не знала, что сказать. Что-то случилось с компьютером, литературные сайты исчезли с экрана. Они посмотрели друг на друга и заметили, что на ее руках были все те же белые перчатки, а на столе лежал обугленный огарок свечи, продолжая дымиться. Потом увидели Ангела.
– Внимательно тебя слушаем! – строго произнесла Галя, глядя на него. Тот был взъерошен, костюм обгорел по краям и зиял прорехами. Ангел не стыдился своего вида, для большей убедительности бравируя им.
– А я вам говорил, – начал он со своей любимой фразы.
