– Черт, я же в домашней одежде, да, и Галя тоже, – подумал Леонидов, глядя, как мимо проходят парочки нарядных людей. Они были в старинных костюмах, на руках у них были надеты белые перчатки. Он опять посмотрел на Галю и обомлел. Он не узнавал ее. Галя! Его Галя! Она только что рядом с ним сидела в домашнем халатике и шлепанцах, но теперь была одета, как на прием во дворец, а на руках у нее были надеты тонкие, изящные, белые перчатки,… и на его руках тоже! Он сошел с ума?! Он видел их отражение в огромной стеклянной двери. Оттуда смотрели две фигуры, сошедшие из времен двухсотлетней давности. Из 19 века в век 21! В третье тысячелетие. Это были они – он и его Галя. Восхитительная, молодая, с удивительной прической в невероятном платье, а он в камзоле. Леонидов глядел на нее, не отрываясь, забыв обо всем. Можно ли так смотреть на женщину, которую знаешь два десятка лет? Нет! Конечно же нет!.. Можно! И оторваться от нее он уже не мог. Это было совсем другое ощущение, нежели в Храме великого мага Кутюрье Медильяне. Это было чувство возвышенное, божественное. Только теперь он понял, как нужно смотреть на Музу, понял, как делали это великие художники во времена их великой эпохи, и сейчас испытывал немыслимое волнение, возбуждение и восторг. Видимо, поэтому, сегодня ничего не написано подобного тому, что было создано когда-то. Не осталось таких Муз? А, может быть, просто разучились на них смотреть?
А люди все подъезжали и подъезжали. Кто-то в дорогом лимузине, кто-то в карете. Многие шли пешком, по их виду нельзя было сказать, что они добирались сюда на метро или в трамвае. Да, и трамваев здесь не было! Только улицы, заполненные пестрой, праздничной толпой, шум дорогих красивых лимузинов и цокот копыт…
Вдруг открытая повозка остановилась у входа, а из нее вышел человек. Это был Тепанов. Он не был одет во фрак или в костюм великого Кутюрье, на нем не было белых перчаток и, если бы его не узнали в толпе, пропустили бы мимо этого скромного человека в стареньком пиджаке и сером свитере. Но его знали и ждали, и шумные приветствия раздались со всех сторон. Тепанов скромно поклонился, увидев его с Галей, подошел, пожал руки, приглашая в особняк.
Они вошли, с интересом оглядываясь по сторонам. Это был огромный зал, который занимал большую часть дома. Здесь не было колонн, а высокий потолок накрывал все пространство над головой. И непонятно было, как и на чем держался его огромный свод. Стены просторного помещения находились на достаточном расстоянии друг от друга, и какая-то магическая сила удерживала массивную крышу, не давая ей упасть. Это было непостижимо, впрочем, как и все, что находилось в этом городе, на его улицах. Все было массивным, монументальным, внушало уважение и доверие. Город и его дома были построены руками мастеров. В зале было очень светло, повсюду были развешены большие люстры, а в них тысячами свечей мерцал яркий волшебный свет. Пахло воском и книгами.
Люди продолжали заходить, заполняя помещение. Тесно не было. По мере того, как людей становилось больше, стены словно раздвигались. По-видимому, это помещение могло вместить сколько угодно народу. Здесь не было кресел, а по периметру стояли большие столы, за которыми что-то происходило. Они пошли по залу, осматриваясь по сторонам. Стеллажи книг, ряды столов с различными литературными газетами и журналами. Здесь же стояли огромные станки, откуда появлялись эти издания, аккуратно укладываясь на столах перед собравшимися. Книги тоже печатались прямо на глазах у публики. За соседними столами сидели какие-то люди и что-то писали. Оказалось, это были известные критики, которые брали интервью у писателей и поэтов, тут же сочиняя рецензии. Тут же читали книги, с невероятной скоростью оценивая их. Все происходило в режиме реального времени. Хотя, бывает ли время нереальным? Но, раз уж так говорят – вполне может быть. Но здесь все было нереальным, даже отблеск мерцающих в вышине ярких свечей.
Вдруг небольшое оживление пронеслось по залу, и наступила тишина. У одной из стен возникла маленькая трибуна, а рядом с ней место президиума. Какие-то люди начали заходить, занимая свои места. Леонидов присмотрелся и обомлел. За длинной кафедрой сидели и смотрели на него настоящие… Достоевский и Толстой, Чехов и Тютчев. Вот появился Лермонтов и уселся рядом с юным, кудрявым, великим, настоящим и таким живым Пушкиным. Еще несколько великих «мира того» явились, заняв свои места. Зал взорвался аплодисментами. Собравшиеся ликовали, высокий свод потолка отражал аплодисменты, овации становились все громче, люстры раскачивались в призрачной вышине, издавая терпкий забытый запах восковых свечей. Классики закивали в ответ, начали снимать свои котелки и приветливо махать руками.
На трибуну поднялся Тепанов и зал умолк.
– Сегодня мы собрались в этом Доме Литературы для того, чтобы отметить знаменательное событие, – тихо и скромно заговорил он. Его длинные тонкие пальцы теребили оборку пиджака, и было заметно, как он волнуется.
