Через минут пятнадцать в иллюминаторах западной стороны яхты стали заметны очертания берега. Мы затихли и сидели так до момента, когда
– Что мы теперь будем делать? – спросила меня Таня.
– Или бежать, или пытаться доказывать свою невиновность, – ответил я.
– Это невозможно, – Саня усмехнулся, – судя по размаху проведенной операции, организация эта очень крута, а значит у нас большие неприятности.
Нас вели по пристани, и оружие, направленное в нашу сторону, выглядело так естественно, так к месту, без боязни быть замеченным посторонними глазами, что это давало основания предположить следующее – мы находимся на земле, где контроль над всем только в одних руках. И именно эти руки в скором времени доберутся до нас.
Мне достаточно трудно описывать те события, поскольку, шагая в неизвестность, не акцентируешь свое внимание на множестве мелочей. Все вспоминается как в медленном кино. Вот я посмотрел туда, вот повернул голову сюда…
Перед нами на возвышении стоял ослепительной белизны и невероятных размеров дом. Нас провели мимо сада, описание которого могло занять у хорошего писателя несколько глав. Я же просто скажу, что тот сад был необычайно прекрасен, но лучше бы мы его никогда не видели.
Пока нас вели в библиотеку, на пути попалась только одна единственная женщина, вся в черном и с самыми печальными глазами на свете. Я видел такой взгляд всего у нескольких людей. Скажем так, это врожденное явление, печать судьбы.
Женщина в черном быстрым шагом прошла мимо нас, взглянув при этом только однажды, а потом опустила глаза. Сделала она это, как мне показалось, несколько виновато.
Нас завели в библиотеку и закрыли дверь, оставив наедине друг с другом и многочисленными рядами книг.
– Нет, – первым нарушил тишину Саня, – все-таки мы умрем в красивом месте. Это радует. Вы так не думаете?
Мы молчали, злобно уставившись на шутника.
Просидев в бездействии еще некоторое время, я подошел к окну и стал искать ручки на раме. Но тщетно, их там не оказалось.
– Успокойся, – сказала мне Таня, – мы наверняка на острове и никуда не сможем убежать.
Надя обследовала книжные полки в поисках потайного рычажка, который смог бы открыть нам какую-нибудь потайную дверь в стене, или любой другой выход.
Нас отвлек шум со стороны двора, и мы подбежали к окну, где увидели не очень приятную картину. Из машины четыре здоровяка вытаскивали закрытый гроб, за который держался еще один, коренастый, небольшого роста мужчина балканского типа, который то гладил гроб, то хватался за сердце. При этом он что-то тихо говорил, как бы причитая.
Подбежала женщина, та самая, которая встретилась нам в доме, с печальными глазами. Одной рукой она закрыла лицо, другую положила себе на грудь. Что-то нездоровое было в той мизансцене, посягающей на само солнце.
Я много думал о смерти, хотя, наверное, не стоит делать это так часто. И я пришел к таким выводам: в поведении людей в случае смерти их близких говорит эгоистичное начало. «Как я буду жить без тебя? Зачем мне все это, если тебя нет рядом?» Это так. Но если представить, что умершим будет лучше жить там, в другом мире, в другом состоянии, что им не о чем будет беспокоиться и не бояться потерять близких, то чем все это плохо? Я, конечно, сам не могу до конца согласиться с этими умозаключениями, но что-то в них есть. Наверное, это говорит о глубокой сублимированности моего «я».
Дверь библиотеки внезапно открылась, и наше внимание от происходящего во дворе переметнулось к человеку, стремительно шагавшего к столу.
Осмотрев нас, он сказал с небольшим акцентом:
– Садитесь, пожалуйста.
Мы отошли от окна и последовали примеру странного худого человека, усевшись в кресле напротив него.
Здесь я опять позволю себе отвлечься в пользу других обстоятельств, происходящих в момент написания этих хроник.
Эти обстоятельства – мой крестник Леня. Дело в том, что он и его родители – мои близкие друзья – приехали ко мне погостить на неделю.
Квартира в течение всей недели озарялась присутствием этого чертенка. По своей природе этот трехлетний мальчуган очень живой ребенок с вечным двигателем внутри.
Мы с ним видимся не очень часто, по крайней мере не так часто, как этого требует мой статус крестного отца – духовного наставника подопечного. По этой причине первые три дня он привыкал ко мне, называя только дядей, игнорируя просьбу называть меня по имени. А под конец недели он уже лазил по мне, просил почитать сказку, пускал со мною бумажные самолеты, и многие другие вещи, какие дети требуют от взрослых, которым они доверяют.
В общем, за это время мой крестник растопил мне сердце, и я разомлел от детского внимания (старость – не радость).
И вот я сижу в пустой квартире. Катастрофически не хватает детского шума. Каждый раз кажется, что сейчас Ленька выпрыгнет из-за угла и набросится на меня, визжа от удовольствия, что «напугал большого дядю».
Да, действительно, дети – цветы жизни. И мой крестник-репейник помог уяснить эту простую истину.
Но вернемся к нашим баранам…
