И если на безразличие отца мне было плевать, то отношение матери меня убивало изнутри. Одной своей фразой, сказанной полмиллиона лет назад, она привязала меня. Дала ложную надежду на заботу и опеку. И с каждым днём эта наивная вера разбивалась.
Почему-то именно тогда во мне появилась озлобленность. Тогда я вышел из дома и впервые взглянул на него с ненавистью и нежеланием возвращаться. Я плюнул на газон и куда-то побежал, остановившись уже через несколько метров. Глупо это всё. Только лишнее внимание к себе привлекаю: соседей, их питомцев, детей, но не тех, чьего внимания я так хотел…
––
А сейчас я иду по ведущим к дому камням, вдоль того газона, на который тогда плюнул. То, что это место внезапно стало мне родным, кажется мне странным. Я не чувствую злобы. Скорее, жалость к себе.
Стук в дверь не стал для меня чем-то волнительным: две тысячи лет предпринимательской практики научили меня беспардонности и спокойствию перед грядущими встречами. Разволновало меня совсем другое. Мать, рыжие кудри которой стали седыми, выглядела хуже обычного. Она что, правда волновалась?
И я уж думал, что прямо сейчас, вцепившись мне в плечи со слезами на глазах, она заорёт: «Где ты был?! Зачем ты так поступил?!»
– Привет, сынок, – сказала она спокойно и снова вошла в дом, не позвав меня следом.
Я довёл её до нервного срыва? Две тысячи лет прошло, за это время многое могло произойти. Я чувствовал себя таким уродом. Так довёл родную мать, что та потеряла какие-либо эмоции! Достоин ли я теперь с ними жить?
Войдя в дом и скинув туфли, я прошёл к кухне. За порогом сидел отец и делал отчёты, напряжённо клацая по клавиатуре. Я впервые увидел его в лицо. У него уставшие зелёные глаза – почему-то всё ещё яркие – и седая щетина.
– Привет, пап, – поздоровался я. – Как вы поживаете?
– Хорошо, Асмодей, хорошо! – в спешке говорил отец. – Не мешай, пожалуйста, я занят!
– А…? – я услышал детский плач, и отец ударил кулаком по столу.
– Да твою ты мать! – ругнулся он, чьё лицо вновь размылось в моих глазах. – Успокой его! Он задрал меня уже! Асмодей, ты зачем пришёл? Деньги нужны? В спальне, в третьем ящике возьми.
– Нет, я просто думал, что вы… волнуетесь…
– А, да забей, – отшутился отец. – Всё нормально.
Минуту я простоял в размышлениях, о которых тут же забывал. На отца я уже не смотрел, а образ матери постепенно разрушался в моих глазах. Теперь их не существует. Остались бродящие по дому мыльные пятна. Разбегаясь, мои глаза плыли, и от этого, несмотря на всю серьёзность происходящего, я смотрелся глупо. – Какие же вы тупые… – монотонно проговорил я, развернувшись, но вперёд идти ещё не планировал. – Мог бы хоть соврать, что скучал. Ты даже этого не можешь сделать. Хотя, знаешь… не хочу я тебе рассказывать о своих переживаниях, – подтирая рукавом сухие глаза, я двинулся к выходу. – Я устал выдавливать из вас поддержку.
Вряд ли отец хотя бы посмотрел мне в след. А если и посмотрел – то это уже не имеет значения.
Я ведь переживал, думая, что невольно, по тупости лишил родителей каких-либо эмоций, а оказалось всё в точности наоборот. Даже плакать не сильно-то хотелось, хотя раньше меня бы разрывало от потока эмоций. Я смотрел то на дом, то на ключ от общаги. Были очень странные ощущения, физически похожие на покалывания по всему телу, внутренне – смесь разных эмоций, там всё сложнее. Невзначай пришло полноценное осознание того, что я рос сиротой, и лишь какие-то взрослые соседи ходили вокруг меня; иногда, для галочки, спрашивали о моём самочувствии и трахались по ночам. А так, родителей у меня и не было. Даже само это слово, «родитель», стало для меня чем-то противным и непонятным.
***
Я сунул ключ в скважину и надавил на дверь, и тогда, когда одиноко развалившийся Люцифер бодро вскочил с кровати, слезинка упала, разбившись о мою руку. Я отбил тянущиеся ко мне руки, перевалив инициативу на себя, и обнял его сам. Его худые ладони, лежащие на моей спине, согревали сильнее плаща.
– Поговорил с родителями? – спросил Люцифер, в ответ услышав молчание. – Проходи…
Голод оклемался, когда кулак хулигана по кличке Помидор прилетел ему в харю. Помидором его звали из-за крашеного в зелёный чуба, торчащего из его красной толстой башки. Когда Голод раскрывал опухшие глаза – если такая возможность вообще была, – то успевал увидеть тот же чешуйчатый кулак и вновь влетал внутрь живого круга, собравшегося в спортзале. Смерть стоял в кругу и грыз фаланги, наблюдая за происходящим. Вскоре Голод замертво упал у его ног, пытаясь что-то сказать. Он затыкался через каждый пророненный слог.
«И вот это мечтает стать учителем?» – мысленно спросил себя Голод, умиротворённо положив голову на пол так, будто весь этот ужас позади.
– Всё равно не буду ботинки целовать, – прохрипел Голод.
– Ну, нет, так просто ты за «каблука» не отмажешься! – Быку хватило одной подачи голоса, чтобы толпа расступилась перед ним. – Ща ответишь за свои слова!
