Также нас недавно настигли налоги. Всё-таки не очень-то и законно шить меховую одежду из шкур райских животных, которые нам по дешёвке продаёт странноватый комендант. Но зато наш небольшой бизнес популярен среди студентов и небогатых демонов, желающих одеваться роскошно. Это приносит свои плоды, но уж точно не является делом наших жизней. Люцифер горит желанием уйти в политику, а я продолжаю думать над основанием банка. Вечерами мы иногда загадываем на будущее, как новый владыка Ада и основатель крупнейшего здесь же банка поднимут Красный Мирок, опущенный Вельзевулом – нынешним его правителем – ниже плинтуса. Кто знает? Может, когда-нибудь эти детские мечты пройдут, и пути наши разойдутся? Хоть и являясь ангелом, Люцифер – далеко не подарок. Да и плевать! Я не смогу отпустить того, кто заменил мне родню, и, пускай он видит во мне лишь проходной этап, я буду вечно ему подчи– Что? Я серьёзно хотел написать это сейчас? Я серьёзно решаю осознанно стать чьей-то собачкой?
Да, решаю. Да, осознанно. И, вероятно, тысячу раз об этом пожалею. Когда Люцифер видел во мне приятеля, я видел в нём отца. И–
Страница была испорчена, когда на кровать повалился какой-то позеленевший от сожранных цитрусов придурок. Чернила ручки ровной чертой понеслись дальше, не отпустив предыдущую букву. Лайм – так его звали из-за того, что от цитрусов он всегда зеленел – бил трясущимися руками по кровати и, что-то невнятно бормоча, постепенно сползал вниз. Люцифер, переступив через Лайма с таким спокойствием, будто переступает через обычную кочку, пьяно плюхнулся на кровать и поцеловал подушку с такой страстью, словно это не набитая перьями ткань, а самая красивая в Аду девушка. Ещё чуть-чуть, и он будет готов спустить штаны.
– Чё такой кислый? – спросил он, грубо схватив «подружку» за уголок. – Сегодня веселимся, у нас за день восемь заказов!
– И это, по-твоему, то, к чему мы стремимся? – спросил я. – Всё вещи будем шить из дохлых лошадей? Бред это всё, Люц, пора сворачиваться…
Я и не заметил, что держал дневник открытым, а Люцифер нагло пробегался по записям. Заметив это, я скоропостижно прикрыл большим пальцем последний абзац, который успел написать. Но, как бы я не старался дотянуться длинным чёрным ногтем до последнего слова, отрывок «…ём отца. И–» закрыть не удавалось. А чтиво он уже заканчивал, и закрывать дневник было бессмысленно. И, признаться, иногда мне действительно хочется, чтобы в моей голове покопались.
– По родителям скучаешь? – догадался он.
– Да я вообще о другом писал.
– И всё же?
– Да…
Продолжить не получалось. Изливать душу под грохот, бьющий из громадной колонки, было невыносимо.
– Блин, Карась, тише сделай! – отвлёкся Люцифер. – Не видишь, я с другом разговариваю?! Прости, – он снова переключился на меня. – Так ты хочешь к ним вернуться?
– Немного… Знаю, я могу об этом пожалеть и только больше возненавижу себя и их, но, кажется, для такой жизни я и создан…
Что за чушь я несу?! Он явно считает меня типичным подростком, выдавливающим драму из комедии. Люцифер смотрит в пол и, кажется, думает над наставнической речью, в которой я нуждаюсь. Но услышал я фразу, сказанную им даже без наполненных надеждой поднятых глаз:
– Ну, тогда вернись.
– Ты серьёзно?
– Конечно, – теперь я вижу его глаза, а надежды и малейшей искренности по-прежнему нет. – У меня отношения с отцом не наладились, почему ты должен страдать?
Я не мог прочесть ни единой эмоции на его лице. Эмоция, которую даже «чем-то средним» назвать тяжело. Он просто смотрел и точно понимал, что я сейчас чувствую. Скорее всего, именно поэтому и не отговаривал.
«Что, урок мне желаешь преподать?!» – хотел раскусить его я, но воздержался и встал с кровати без лишних слов.
– Но, если вдруг не получится, тебе здесь всегда рады, – сказал Люцифер и сунул мне в карман ключи от комнаты. – Удачи.
Потом мы пожали руки. Он напоследок, как бы не давая мне забыть о тех прекрасных годах, погладил свисающие с моих плеч головы, и я отправился домой.
––
«Твоя комната – твоя крепость», – это единственная «наставническая» фраза, которую я слышал от матери за всю жизнь. Сказала она её, кажется, когда мне было слегка за сто тысяч лет: я был чуть крупнее щенка цербера, рога только начинали расти, а до волос дело ещё не дошло. Сказала она мне это только потому, чтобы я не боялся всего того, что происходит ночью. А ночью происходило многое. И это воспоминание я относил к тёплым и даже милым. Именно из-за этого воспоминания я хотел обнять мать. А отцу… плюнуть в лицо, наверное? Хотя… Вряд ли я смогу плюнуть во что-то, что всю жизнь было перечёркнуто для меня черным крестом. Мы пересекались редко и никогда не смотрели друг другу в глаза. Его лица для меня не существовало. Я помню лишь то, что у него длинные чёрные волосы, завязанные в небрежный хвост, и бритые рога.
– Привет, мам, – а у матери было человеческое лицо: красивое, но вечно уставшее и утомлённое. – На завтрак что-нибудь будет?
– Закажи доставкой, – она даже не оторвалась от монитора.
