Моя знакомая по Воркуте Татьяна Ивановна Лещенко привела меня к одной бабушке, которая жила у станции метро «Сокол» в Москве. Эта бабушка оказалась дочерью Чапаева. На стене ее комнаты висели фотографии отца. Разговор зашел о фильме «Чапаев». «Там много неправды. Василий Иванович не утонул в реке Урал. Двое венгров сумели вытащить его на берег, но отец умер. Они руками вырыли могилу и похоронили его. Учитель всех кинематографистов Сталин сказал, что он не увидел в фильме Чапаева. Братья Васильевы переделали фильм, и тогда он в новом варианте вышел на экран».
Враги не дремлют
В преддверии 1937 года началась жестокая чистка партийного и государственного аппарата. Многим пришлось выложить свои партбилеты. Я не понимал, что это такое и пользовался слухами и высказываниями отца, который возвращался с партийного собрания взволнованным, возбужденным и рассказывал беспартийному соседу:
— Мы живем в капиталистическом окружении. Враги не дремлют. Совершают аварии, катастрофы. Все это происки троцкистских вредителей и польских шпионов. Мы с вами, дорогой товарищ, вместе со всем советским народом должны быть все время начеку. Так требует партия и товарищ Сталин.
Сосед что-то поддакивал, но больше отмалчивался.
На улицах появились плакаты и транспаранты «Славные органы НКВД во главе с верным сыном нашей партии товарищем Ежовым вскрыли вражеские осиные гнезда». На плакатах «ежовые» рукавицы вцепились в глотку презренного троцкиста с вылезшими из орбит глазами. Газеты, за которыми я бегал в киоск и приносил отцу, захлебывались в истерике: «»Жалкие пигмеи, подлое фашистское отребье, гнусные псы и мерзавцы». Эта вакханалия сопровождалась одобрительными речами на митингах и собраниях, куда иной раз брал меня с собой отец.
Остро ощутил отец гибель одного из руководителей ЦК КПБ Червякова. В газетах сообщалось, что он не выдержал критики со стороны членов партии и покончил жизнь самоубийством. Отец был на приеме у Червякова и рассказал ему о творящихся в Слободе безобразиях, просил принять решительные меры против беззакония. Тот обещал содействие. Председателя колхоза убрали, но жизнь колхозников не улучшилась. Отец мерил шагами комнату и разговаривал сам с собой: «Как же так, кому теперь можно верить?»
Очередь дошла и до Ивана Васильевича, моего отца. Его исключили из партии за то, что служил унтер-офицером в царской армии, защищал кулаков и еще за пьянку. Хмурый, расстроенный, он не находил себе места. Додумался до того, что ночью выстрелил в окно. Хотел показать, что враги народа покушались на его жизнь. Утром появились двое в штатском. Их опытному глазу было видно, что выстрел был сделан не снаружи, а изнутри. Номер не удался. Отца увели.
Не знаю, как он оправдывался, но поздно вечером вернулся домой. Ему всучили «волчий билет». На работу никуда не брали. После долгих хождений по мукам он устроился на товарную станцию разгружать вагоны с известью и дровами.
Чтобы доказать, что он остался верным ленинцем, что не может жить без партии, начал писать во все инстанции.
Уходя на работу, брал с собой газеты и пытался читать работягам. Они потешались над ним. Его чтение было им до фени. Отец заставлял нас с братом вырезать из газет портреты вождей и наклеивать в комнатах. Мать возмущалась:
— Этим ты никому ничего не докажешь. Только стены гадишь!
Часто начал приходить домой подвыпившим. Мать упрекала:
— В доме ни гроша, а ты еще выпиваешь.
Отец отвечал не то всерьез, не то в шутку:
— Пью, чтобы укрепить пошатнувшееся здоровье.
Оплеуха за Сталина
В день рождения великого и мудрого вождя я принес в школу перерисованный из газеты его портрет. Кнопкой прикрепил его к классной доске. В классе, кроме Мити Эпштейна, никого не было. Все ушли на переменку.
— Ну что, нравится рисунок? — не без гордости спросил я одноклассника.
— Не очень.
— Почему?
— Не похож на Сталина...
— Много ты понимаешь, — обиделся я и вышел.
Прозвенел звонок. Ребята расселись по партам. Вошел директор, Сергей Иванович, уселся на стул, не обратив внимания на рисунок. Послышались смешки.
— Что так весело? — спросил директор.
Один из учеников указал на доску. Повернувшись к доске, директор увидел портрет Сталина. У вождя были подрисованы усы, а из носа текли сопли. Как ужаленный, с разъяренной физиономией директор вскочил и уставился на меня.
— Светлов, за мной! — багровея, прорычал он, сорвал карикатуру и вышел из класса.
Я поплелся вслед за ним. Как только мы вошли в кабинет, я получил такую оплеуху, что не удержался и упал на пол.
— Мерзавец! Негодяй! Как ты посмел сделать такое? — метал гром и молнии руководитель школы.
— Это не я, это не я... — лепетал я, весь съежившись.
— Чтобы сегодня здесь был отец!
Не знаю, о чем говорил директор школы с моим родителем, но, по понятным причинам, дело было замято. Иначе досталось бы и директору, как потерявшему политическую бдительность.
Отец не ругал и не бил меня, понимая, что это провокация одного из учеников.
