Скоро в нашем доме стали исчезать жильцы. Сначала поодиночке. У многих обитателей вызвало шок, когда забрали Абрама Зюскина. У меня часто рвалась обувь, и я приходил к сапожнику. Зюскин был невзрачного вида, общительный и с юмором:
— Ну что, ботинки опять рты разинули?
— Да, дядя Абрам, есть хотят.
— Вы видите, — обратился к сидящему напротив клиенту Зюскин, — какой остроумный мальчик. Вы мне скажите, кто сейчас есть не хочет...
Вбив несколько гвоздей в подошву сапога, продолжал:
— Хочу закрыть свою лавочку...
— Почему? — спросил незнакомый мужчина.
— Минфин жить не дает. Душит. При виде финансового инспектора у меня все во рту пересыхает. Разве это дело, я вас спрашиваю? А ведь покойник Ленин сказал, что нэп — это всерьез и надолго, что частный капитал отбирать нельзя. А все равно отобрали. Не мытьем, так катаньем...
Абрам опять застучал по сапогу.
— Сидят эти... в своих кабинетах и выдумывают разные инструкции... Разве я немножечко не прав? Нельзя отбирать у пчел весь мед, иначе погибнут, как мухи, зимой. Хороший пчеловод это знает, забирает только излишек, остальное оставляет пчелам для питания. А если забрать все, не будет ни меду, ни пчел... Это известно даже младенцу, правда, Вовочка?
— Дядя Абрам, я не видел пчел и не знаю, что такое мед.
— Вы видите, мальчик не знает, что такое мед. Наши дети живут в сумраке. Ладно, обувь оставь, что-нибудь придумаем.
За Абрамом пришли ночью. Наутро об этом знали все жильцы. Его жена Хана заламывала руки, рыдая:
— Бедный, бедный Абрашенька. Он никому ничего не сделал плохого.
«Шпионы»
Через неделю забрали Жилинского — инженера с завода Мясникова. Человек интеллигентный, он всегда со всеми вежливо раскланивался. С женой они жили дружно, весело. С их сыном, моим одногодкой Сережей, мы обменивались книгами. Летом, когда забрали отца, он из дома не выходил, не показывался. Только однажды, когда мы играли в лапту, мы увидели Сережу с мамой, сидящих на скамейке возле своего подъезда. Мы с Савосем Витковским подошли к ним.
— Сережа, пошли играть, чего сидишь?
Мать горестно посмотрела на нас:
—Ребята, не подходите к нам, у вас могут быть неприятности.
Мы отошли, а подошедший к нам дядя Витя Немец, толстенький, в очках, сказал:
— Его отец польским шпионом оказался. Вы разве не знаете?
— Сам ты шпион. Кивай отсюда, — выразился Савось.
Парень он был смелый, бедовый, с воровскими наклонностями. Если что-либо лежало не на месте, мимо не проходил. Во время войны пытался у немца вытащить из кобуры наган и за это поплатился жизнью. Немец расстрелял его на месте.
Однажды ночью я услышал крик: «Помогите!». Фары машин светом прошлись по окнам. Наутро мать шепталась с отцом, что опять кого-то забрали. Во дворе собралась кучка людей. Оказывается, этой ночью увезли четырех человек.
Жильцы по-разному отнеслись к неприятным событиям. Некоторые молчали, другие гневно осуждали. Подошедший к ним из пятого подъезда Гуляев, уважаемый человек в нашем доме, участник гражданской войны, с буденновскими усами, произнес:
— Чьи косточки перемываете? Поняли, в каком вражеском окружении мы живем? Как все эти подонки умели маскироваться...
И начал проповедь в духе моего отца:
— Эти проклятые вредители мешают советскому человеку строить светлое будущее. Надо смотреть в оба. Мы не знаем, кто еще в нашем доме может оказаться вредителем, шпионом, диверсантом. Я в гражданскую войну ставил предателей к стенке. Владимир Ильич учил: «Расстрелять, повесить — это архиважно». Вот так-то, бабоньки.
Самым удивительным было то, что и его, участника гражданской войны, органы не обошли своим вниманием. После этого жильцы нашего дома перестали разговаривать и обсуждать «осиные гнезда врагов». Всепоглощающий страх охватил обитателей дома. Каждый, видимо, начал понимать, что он может стать кандидатом во «враги народа».
Отец ходил мрачный, подавленный, угрюмый. Ионас Шукис как-то ехидно заметил отцу:
— Не унывайте, Иван Васильевич, скоро и мы с вами попадем в «коммунистический рай».
Отец с несвойственной ему резкостью отвечал:
— Придержите свой язык за зубами.
«Дзенькуе, панове!»
Наступил 1939 год. Между Советским Союзом и фашистской Германией был подписан пакт о ненападении. Обе стороны быстро договорились о разделе Польши. В Москве Риббентроп после официальной встречи с Молотовым, которая закончилась полным взаимопониманием, за дружеским столом позже признался: «Я чувствовал себя как среди своих товарищей по партии». Великий вождь всех народов поднял бокал с вином: «Я знаю, как немецкий народ любит своего фюрера. Поэтому я хочу выпить за его здоровье».
Советское правительство отдало распоряжение главному командованию Красной Армии перейти границу с Польшей и взять под свою защиту население Западной Украины и Западной Белоруссии. То есть, как писали тогда газеты, протянуть братскую руку угнетенным народам — западным украинцам и белорусам.
