Меня била крупная дрожь. Я хотела перестать чувствовать его необъятный гнев. Грусть итак почти переполнила меня, для его ярости не было места. Я попыталась успокоить его.
Но моя мысль не принесла ему успокоения, наоборот, словно масло в огонь, распалила его ярость.
Я услышала, как ахнул Пер, как закричали матросы, но мои ощущения заглушили все остальное. Под шквалом необъятных эмоций я упала на палубу. Палуба не то чтобы сильно качалась в действительности, но я вцепилась в доски, чувствуя, что меня может легко вышвырнуть в небо.
Кто-то закричал:
— Он изменяется!
Пер издал бессловесный дикий вопль. Под моими руками доски утратили свой древесный рисунок и покрылись чешуей. Жуткое головокружение накатило на меня, пустой желудок скрутило узлом. Я подняла голову, ослабев от ужаса. На месте фигуры моего отца теперь извивались две драконьи головы на длинных гибких шеях. Та, что побольше, была голубая, поменьше — зеленая. Голубая изогнула шею и посмотрела на нас, глаза оранжевых, золотых и желтых оттенков вращались, словно водовороты расплавленного металла. Обнажая белые заостренные зубы, пасть ящера произнесла:
— Пер! Мститель во имя змеев и драконов!
Я все ещё лежала, коленями и ладонями упираясь в палубу. Пер смотрел вверх на носовую фигуру, оскалив зубы то ли в улыбке, то ли в гримасе страха. Позади раздался звук шагов, и внезапно Лант поднял меня на ноги.
— Вот ты где! Ты меня так… Пчелка, пойдем со мной. Тебе надо уйти у них с дороги!
Я было запротестовала, но Пер сказал:
— Я отведу её в каюту.
Он оттащил меня от Ланта, который вытаращился на змеиные головы, и мы пошли по палубе, уворачиваясь от бегущих матросов. Я позволила ему вести меня, не беспокоясь о том, куда именно и как мы туда дойдем. Над нами нависла катастрофа. Суждено ли мне вообще когда-то оказаться в безопасности? Если я выживу сегодня, конечно.
Пер, как будто, пытался переубедить меня, распахнув входную дверь в маленькую уютную каюту.
— Мы уплывем отсюда, Пчелка. Как только выйдем из гавани, и ветер наполнит паруса, мы будем полностью свободны. Совершенный просто летает по волнам. Нас никому не догнать.
Я кивнула, но на деле никакого облегчения не испытала. Страсти, кипевшие внутри корабля, терзали меня, словно осколки кости при переломе.
— Ты только посиди здесь. Я бы остался с тобой, но мне надо им помочь, — сказал мне Пер, отступая к двери и руками как бы утрамбовывая воздух, будто это могло меня успокоить. — Просто побудь здесь, — попросил он и закрыл за собой дверь.
Одна. Меня шатало от чувства противостояния корабля и команды: они хотели уплыть, а он — нет.
Каюта была крошечная. Бардак, но не грязно. Маленькое оконце. Одна двухъярусная койка, ещё одна обычная. Женская одежда разбросана по полу. На обеих нижних койках разложены какие-то предметы.
Отодвинув какую-то рубаху и освободив место на одной из кроватей, я села. «Баккский синий» — так мой отец называл этот цвет. Когда я её перекладывала, из складок выпали три свечи, распространив легкий аромат. Видавшие виды свечки, потрескавшиеся, с налипшими ворсинками и пылинками. Но я знала, это мамина работа. Жимолость, сирень, фиалки с берегов нашего притока Ивовой Реки. Я завернула их опять в отцовскую рубаху, взяла на руки и покачала, словно младенца. Неужели это все, что осталось от моих родителей? Странная мысль пришла мне в голову: я теперь сирота. Их обоих больше нет. Они ушли навсегда.
Я не видела тела, но я чувствовала, что он мертв, хотя объяснить это было невозможно.
— Волк-Отец! — позвала я вслух. Ничего. Боль утраты захлестнула меня с ошеломляющей силой. Мой отец мертв. Он провел в пути много месяцев, чтобы найти меня, а вместе мы пробыли едва ли полдня. Все, что мне осталось — эти предметы, которые он пронес с собой в такую даль, наверное, потому, что считал их важными. Среди них — мамины свечи.
Я стала рассматривать остальные вещи, вытерев слезы его рубахой. Он был бы не против. Под парой заношенных штанов я увидела знакомый пояс. А рядом — мои книги.
Мои книги?
