Раздался удар грома, и все стихло. Посвежело, налетел небольшой вихрь, неизвестно откуда в пещере взявшийся, смешал пепел дракона и казненной и затих. А на месте прошедшей казни возникло яйцо — самостоятельно перекатилось поближе к воде, остановилось среди кучки изумрудов и затихло до поры до времени.
Снаружи едва только сели солнца, отполыхали яростно закаты, прошел один день. А в Пещере Ветров уже давно истлели и развеялись кости убитых, сталактиты и сталагмиты нарастали и разрушались, изменяя и без того причудливое убранство.
Неосторожные посетители, осмелившиеся спуститься к озеру, привлеченные слухами о несметных сокровищах, оставляли свои кости среди останков других, таких же охотников, пытаясь выйти. Подпочвенное озеро пересохло, а потом вновь наполнилось из невидимого глазу источника. Все ценности, беспризорно валявшиеся теперь, переродились. Золотой песок спрессовался в небольшие самородки, драгоценные камни слились в каменюки невиданных размеров, унести под силу которые стало только лишь дюжим мужикам. Все текло тут, все изменялось. Будто бы уже и наступил конец света в отдельно взятой пещере, и наступило утро новой жизни. Пришло время, словно застучали молоточки внутри яйца, которое так и покоилось среди единой глыбы изумрудов, как в гигантском гнезде. С металлическим скрежетом треснула плотная скорлупа на драконьем яйце, начала ритмично приподниматься и опускаться оболочка, ставшая такой хрупкой.
Раздался писк, развалилась скорлупа на две половинки, и вылупился симпатичненький дракончик. Дракончик брезгливо отряхнул с лап осколки скорлупы, переступил с лапы на лапу, со скрежетом и треском расправил крылья, сладко зевнул и открыл глаза. Голова у дракона была одна, пара крыльев, изогнутые когти, жало на конце хвоста, на месте устрашающих рогов пока бугрились маленькие холмики — все, как положено. Чешуя светилась, мерцая, багрово-черным светом, нарушая мрак пещеры. Дракончик шагнул одной, потом другой лапой, так потихоньку, пробуя силы, подкрался к воде, которая отразила ящера, вымахавшего во взрослую особь. Потом вдруг все в пещере задрожало. Откуда-то сверху посыпались глыбы, песок. Вздыбившиеся волнами воды озера попеременно отражали то блистающего дракона, то ослепительно прекрасную нагую женщину. Образы менялись, растворяясь, друг в друге. Превращение было мучительно. Прошедшая сквозь пламя, чтобы возродиться в могучем теле, дама Вита, стала, как и было обещано, драконом. Возродившись, она, казалось, помолодела лет на 10, утратила свой жирок, приобретенный от невоздержания в еде и питье, разгладилась кожа, засияли новым светом глаза. Но, как только женщина начинала любоваться собой, тут же ее начинало корежить в судорогах. Пучило во все стороны, увеличивая тело в размерах, с невыносимой болью начинали пробиваться острые пластины чешуи сквозь гладкую кожу, кости крыльев прорывались, начинали трепетать, обрастая кожей, еще не полностью раскрывшись. Горело все тело от мучительного, невидимого глазу пламени. Самым страшным зрелищем было превращение хорошенькой женской головки в драконью. Медленно, с истошными криками, истекая кровью, дракон входил в человека, два существа становились одним — словно занимаясь самым странным видом секса. В одно из таких превращений непроросшие еще холмики рогов начали свой победный путь и просверлили три кровоточащих отверстия для себя в голове женщины. Когда превращение заканчивалось, наступало краткое затишье. Но как только ящер начинал пробовать свои силы — вновь съеживалась, разглаживалась чешуя, втягивались внутрь гигантского черепа рога, усыхая на глазах, уменьшалось все в размерах. Так же мучительно и стремительно. Не вынеся такой пытки, взмолилась дракониха, кому молиться не знала, да и не умела она и в смертной жизни мольбы возносить. Жизнь научила скрывать свои чувства, хитрить и улыбаться. Говоря, что веруешь и воистину преклоняешься, смеясь при этом потихоньку. Сколько святых отцов прошло через деву Виту фон Брасс. Не смогли противостоять ее молодости, красоте, кажущейся непорочности, веруя, что спасают заблудшую овечку для Великой Семерки… А Вита, с волчьим оскалом вспоминая все эти двери — кельи, исповедальни, прачечные, столовые, за которыми были все поочередно святые отцы, клялась, ненавидя их и себя, что однажды будет умываться их кровью. Но, как только видела того, кто хоть чем-то смог потревожить ее воображение, все начиналось сначала. Ее порочная натура не могла упустить ни единого случая, который тешил похотливое начало, составляющее истинную сущность Виты.
Откуда-то извне сами собой пришли на ум слова: «Господин мой Хрон темнобородый, отец мой! Не погуби дочь свою. Жизнь отдам за тебя, помоги мне».
