В этот же момент наступила блаженная тишина, и прекратился скрежет стремительно растущих костей, звуки рвущейся кожи и капающей крови, полыхающей жаром преображения. Издалека послышался раскат грома такой силы, что содрогнулась почва, и от этого в успокоившемся было подпочвенном озере, вновь пошла гигантская волна, омывшая своды пещеры. Превращения прекратились, теперь на золоте и самоцветах стояла дракониха, переступая лапами и пытаясь раскрыть еще не совсем послушные крылья. В ее незамутненное человеческими чувствами сознание дракона пришло темное знание. Знание, которое копили все драконы за все свои жизни. Вспомнилось откуда-то, что зовут ее теперь тоже Тайамант, истинная дочь Хрона, покровительница незаконных девок, властительница похоти. Проклятием и наградой ее стало превращение в человеческий облик прекрасной женщины — не солгала таки палачиха-дракониха.
Превращение столь страшное по мукам своим, что все пытки мирские, да что там, пытки Хрона были детскими игрушками. После превращения не было передышек — на зверя обрушивались голод, жажда и похоть — затрачиваемая чудовищная энергия требовала возмещения. Пришедший в себя зверь — назвать это создание по-другому и не получится — женщина ли в образе дракона, дракон ли в образе женщины, это был зверь, жестокий, беспощадный убийца.
Свершилось. У ящера, с его жгуче-серным запахом, сиянием чешуи, громоподобным рыком, кожистыми крыльями, огромными глазами с вертикальным зрачком лишь взгляд остался, как у человека. Так раньше смотрела дама Вита фон Маар. С неукротимой жадностью и вожделением, со скрытой ненавистью к тому, что ей недоступно. Сгоревшая и восставшая, чтобы обитать в хронилищах, которых была она достойна. Единственная дочь Хрона, чистое зло во всех проявлениях, отрицающая все доброе и чистое, источающая злобу всеми чешуйками, каждым своим дыханием ненавидя все живое. До поры, до времени она оставалась в Пещере.
Горела лютой ненавистью и за малейший камушек из своей пещеры выжигала замки, деревни и города, в которых укрывались кладоискатели. И не было им ни поблажки, ни помилования. Более всего она теперь ненавидела рыцарей и астрономов. Почему рыцарей — сначала помнила, что за какой-то отказ, а потом подзабыла, а астрономов — просто так. Лютой ненавистью, до спазмов в вечно пересохшей глотке. И лишь иногда во мраке и тиши пещер, на грани сна и яви, вспоминался маленький мальчик какой-то, с немирским отрешенным взглядом, молча смотревший на нее с любовью, и его слезы, тихо стекающие по мягким детским щекам. Он вроде бы шевелил губами и пытался что-то сказать, но голос слишком тих, речь невнятна и не расслышать слов. После таких видений неусыпная злоба вскипала и звала убивать и насиловать…
Но это случится потом. Сейчас же дракониха была голодна, она выползла сквозь узкий лаз наружу, расправила крылья и полетела. Она была голодна и хотела.
Магистр проснулся в добром здравии и приподнятом настроении духа.
Предвкушая грядущий день, он вспомнил, что блангоррский палач обещал особенное зрелище. Правителю старались не доносить о таких вещах — об особых методах дознания, которые применялись к упорствующим субъектам, о казнях, тешащих жадную до зрелищ толпу, о казнях закрытых — которые тешили и горячили кровь Магистра. Впрочем, в толпе в основном были свободнорожденные и пришлые — миряне с печатью крови редко бывали — лишь, когда казнь была особо показательной, ну или мимо шли, да в толпу попали. Прекраснодушных Примов берегли от таких треволнений. Магистр знал, что непременно будут обвиняемые помилованы, что назначат доследование, в ходе которого неутомимые и вездесущие весовщики разроют какие-нибудь смягчающие обстоятельства. А вот кастырей, в ведении которых находится обвинение и помилование, в этом случае в расчет не брали. Магистр знал и это, поэтому до сведения Прима доводились лишь уже свершившиеся факты казней. С нынешним Маршаллом общий язык был найден давно. Катилось все по накатанной, без сучка и задоринки.
Магистр рывком поднял натренированное годами мускулистое тело, не сдавшееся в плен пролетевшим годам, поплескался в прохладной водичке, растерся жестким полотенцем докрасна. Накинул халат, повернулся к роскошному ложу, в ногах которого спала, едва слышно посапывая, грудастая блондинка.
