— Пшла отсюда, — согнал ее с изножья кровати. Мягка, тепла, хороша, ночью что творила — огонь, да и только. Девка скатилась с ложа, торопливо прихватывая свои немудрящие одежки. Погрела косточки магистратовы, утолила его голод мужской, да и будет. Рассчитывать ей не на что было — знала, для чего ее отправили в покои господина. Ну да пусть радуется, на мягких перинах в тепле выспалась — не на досках спала в кухне или не в соломе во дворе, дрожа от холода. Да и ублажала кого — не пьяного свободнокровку-импотента же в подворотне… Неслышно появился брадобрей со своими принадлежностями, и громыхнул медным тазом, каким-то чудом удерживая еще и кувшин с горячей водой. Впрочем, последнее чудо, сразу объяснилось — кувшин нес мальчик-подмастерье. Магистр умостился в кресло для бритья и умывания, и предал свой лик в чуткие руки брадобрея. Ибо закон гласил, что «все поголовно мужчины, коим исполнилось 18 лет, обязаны брить свое лицо каждое солнечное утро». В сезон дождей этот закон не действовал. Дамы же в сезон дождей, прекрасные и не очень, принадлежавшие к кастам или свободнорожденные, сидели во дворцах, замках, домах, хижинах и не смели носу казать наружу, так как дожди несли неизлечимую хворь какую-то всему роду женскому. Клан повитух давно бился над этой проблемой, но пока безрезультатно. Нападала хворь такая: становились дамы раздражительными донельзя, отказывались выполнять свои супружеские обязанности, капризничали, жаловались на головную боль, а при попадании под дождь — все эти признаки усиливались. Капризы заканчивались истериками, головная боль словно разрывала головы на части. И дамы шли убивать.
Много лет прошло, пока тогдашний правитель, после очередного убийства не запретил всем дамам покидать жилища во время Сезона дождей. Сидящие дома не становились столь опасны, были просто капризны, необщительны и больны головой.
Излечение наступало, когда небо разъяснивалось, и наступало время следующего сезона. И оба полы были квиты — мужчинам приходилось каждый солнечный денек скрести лица, уничтожая поросль, а женщины сидели под запорами, не осмеливаясь высунуть носа за двери, когда начинались дожди, перевязывая голову и мучаясь от болей.
Побритый, умытый и освеженный Магистр почувствовал всю легкость своего бытия, прелесть этого утра. Подойдя к окну, потянулся с наслаждением. Время сегодня не прыгало и не изменяло Мир, как хотело. Рассвет наступил неспешно, дневные светила обагрили горизонт, постепенно занимая свои места на небосклоне, расцвечивая Зорию в яркие тона и сметая ночной мрак. Когда наступало такое солнечное безмятежное утро, возвращалось былое ощущение юности, гибкости, всемогущества и вседозволенности — словно Магистр становился Примом — тем самым перворожденным, которому дозволено все. После брадобрея в спальню пожаловал дворцовый портной и его подмастерья, одевшие Магистра в бесчисленные пышные, расшитые каменьями и драгоценными металлами одежды, в которые самостоятельно облачиться было совершенно невозможно. Вошел дворецкий — огласил, что завтрак подан. Магистр спустился в залу, накрытый стол поражал воображение изысканностью и тщательностью продуманной сервировки.
Свежесрезанные цветы в роскошных вазах источали нежный аромат. Манящие запахи плыли навстречу каждому, кто просто шел мимо трапезной. Вокруг стола уже сновали офицеры — повара в белоснежных кителях и колпаках, сержанты — поварята и всякая другая челядь, разносящая снедь и напитки. Вкусно откушал, запив завтрак немалым количеством вина, которое при малейшем нарушении технологии производства становилось уксусом или же приторным медом. Производилось в маленькой деревеньке Прогаль, стоящей на краю Ущелья Водопадов. Благодаря сырости, царящей там, местный виноград отличался особым вкусом, и вино получалось с таким тонким букетом, что приятно было пить его хоть на завтрак, да и в любое другое время тоже.
В это утро Магистру не к чему было придраться во время приема пищи. Все было идеально. Все утро было идеальным. Солнечный свет, струящийся в открытые окна, был идеального золотого цвета. Нигде не было ни пылинки. Никто из челяди не упал, не оступился и не споткнулся. Все блюда удались повару на славу.
