Зацепившись за деревянные края бортика, она поднялась с жесткого и слегка отсыревшего от старости дна лодки. Та двигалась сама по себе по воде, окутанной серыми и светло-багровыми клубами тумана, не было ни весел, ни веревок, тянущих ее к берегу, она плыла, ведомая известным лишь ей одной курсом. Гермиона царапнула ногтями мягкое дерево и взглянула на поверхность размеренных волн.
Еще только изучая возможность открытия врат в мир мертвых, Гермиона читала про реку душ, но вживую та все равно заставляла крепче сжать бортики руками и нервно сглотнуть. Миллиарды звезд, качающихся в кобальтовой воде, отражались в глазах Гермионы, подсвечивая изумление и нотки страха при виде тянущихся мутных вихрей, аккуратно огибающих серебряные светила и устремляющихся вперед.
Изредка ей казалось, что она видит силуэты лиц, гримасы, вытянутые в ужасе или же бесконечном спокойствии. Темно-синие волны тихо облизывали лодку, не сбавляющую скорость, они манили прикоснуться к себе, но последствия подобной ошибки были слишком велики.
«Я должна жить дальше».
Снова и снова. Заезженная пластинка начинала царапать мозг.
«Ты должна жить дальше», — твердили ей родители.
«Они бы этого хотели. Он бы этого хотел, Гермиона».
Да. Наверное. Может быть.
Она не знала. Он ей не сказал. А за годы отношений Гермиона так и не научилась читать его мысли. Всегда сокрыты ото всех, всегда о ней — как он любил напомнить.
Смотря на тонущие и вновь всплывающие звезды в синей воде, Гермиона видела злость, с которой он взирал на ее разодранный бок и обожженные руки, а после потухающие серые глаза, и натянулась звенящая тишина от удара его тела об острые камни скалы. Ледяные слезы обожгли и без того холодную кожу, и Гермиона на мгновение подумала, что ее ресницы могут покрыться инеем от мороза. Вспомнила, как те белели у Драко, стоило снежинкам показаться из-за туч. Почему-то на ум пришел и Тео, ловящий первый снег языком, Гарри, потирающий озябшие руки и прикуривающий сигарету у озлобленного на погоду Блейза. Джинни, отнекивающаяся от предложенного Луной шарфа с вышитыми пикси, Пэнси, колдующая лед прямо под ногами неуклюжих Рона и Невилла, — последняя совместная зима. Тогда Гермиона не считала ее счастливой, учитывая усталость и обстоятельства двухлетней войны, но сейчас вспоминала с дрожащей улыбкой и колючей болью под ребрами, словно кто-то старался расцарапать ей сердце. Через год все стало только хуже — большая часть из них погибла, и Гермиона ненавидела себя за каждую увиденную смерть, ведь если она видела, то почему не предотвратила? Такие мысли неплохо агонизировали, выворачивая и скручивая желудок, заставляли желать выплюнуть себя из тела, чтобы душа куда-нибудь улетела, подальше от бесконечного смрада войны. Но карма — та еще сволочь, и в прошлой жизни Гермиона явно не отличалась праведным существованием, раз в этой хотелось выжечь себе глаза, лишь бы больше не видеть новых смертей и перестать себя винить.
Драко не был первым и не был последним погибшим, но он являлся именно тем, кто значил все. Раньше Грейнджер рассмеялась бы от собственных мыслей, уверенная, что ее судьба никогда не перекликнется с бывшим школьным врагом, но война стерла старые ярлыки и перманентом нарисовала новые. Бывший Пожиратель, которому больше нечего было терять, и бесстрашный боец Ордена, для которого мир посерел, а люди в нем выцвели. Прошло едва ли полгода с его смерти, он буквально не дождался пары недель до победы, которую Гермиона так и не ощутила душой. «Победы» — для кого и ради кого, если почти никого не осталось? Революции и войны ведут молодые романтики, идеалисты с большой буквы, считающие себя настоящей опорной силой. Возможно, это и так, но только плоды пожинали циники, держащиеся от всего в стороне, прожившие смутные годы почти или вовсе без потерь. Гермиона относилась к первым, она это давно поняла — еще тогда, когда Гарри озвучил ей недоработанный план по борьбе с Волдемортом на шестом курсе, убедилась, когда Малфой развернул карту, украденную у ПСов, возненавидела, затыкая неистово кровоточащую рану Блейза, стараясь всунуть его желудок обратно в тело.
Война отняла у нее все, а то, что оставила, больше не имело ценности. Свобода. Для чего она, если ты сидишь взаперти, сражаясь с посттравматическими паническими атаками? Авторитет, положение, деньги — все это мусор, когда не заживают невидимые крошечные порезы, как от бумаги, по всей душе, а некогда любимые родители кажутся чужаками с прилипшими розовыми линзами к глазам.
Война уничтожила Гермиону Грейнджер, не давая шанса на перерождение. Но она все равно будет пытаться — так хотели бы все, так она и поступит.
