Наложницы были самыми бесправными людьми в государстве, где уже два столетия не существовало рабства, в государстве, правитель которого поставил целью разработать справедливое законодательство и равные для всех права. В гаремы попадали женщины, захваченные в военных стычках, а также местные жительницы из беднейших слоев населения, которых продавали их родные. Понятно, что к первой категории до последнего времени относились лишь дикарки дальнего юга, поскольку на территории цивилизованных стран никаких войн уже давным-давно не бывало, а обитательницы северо-западных лесов просто не выживали вдали от родины. После великого завоевания гаремы военачальников Алекоса обогатились скромными горянками и изящными иантийками. Но в них было немало и коренных крусок. Бедные простолюдины не брезговали возможностью пристроить дочерей и сестер в богатый дом, хозяин которого письменным договором брал на себя обязательство содержать наложницу и ее детей, обещал оказывать ей уважение и заботиться до самой смерти. Вместе с тем мало кто знал, что происходит в гаремах. Наложницу могли продать или подарить. Закон в общих чертах оговаривал этот момент: мужчина, взявший наложницу, несет ответственность за ее жизнь и здоровье и не имеет права выгнать ее или убить. Этот закон крайне редко нарушался, поскольку было вообще немного людей достаточно обеспеченных для того, чтобы содержать женщин помимо собственной семьи. Тем не менее многие красавицы оказывались на всю жизнь прикованы к чужому дому.
В неблагородных сословиях им было проще. Наложница могла исполнять обязанности служанки, воспитывать хозяйских детей, как-то устроить свою судьбу. Но бедняжки, попавшие в аристократические кварталы, оказывались обречены на одиночество и презрение. Мужчины относились к ним как к игрушкам. Их жены, сестры и дочери смотрели на них свысока. Они не имели никаких прав за пределами своих комнат и проводили долгие годы в надежде или в страхе, что их посетит хозяин.
Впрочем, в Матакрусе насчитывалось не больше нескольких десятков человек, имеющих наложниц, да и у тех жили одна, две, максимум три женщины. Традиция касалась в первую очередь царского двора. У Джаваля Хиссана, по слухам, было то ли пятьдесят, то ли все сто законных любовниц, поэтому Евгения удивилась, услышав, что новый царь оставил себе лишь десятерых. Среди них были и местные жительницы, и женщины из Галафрии и Шедиза. Служители гарема относились к ним уважительно, поскольку каждая могла лично пожаловаться царю на плохое обращение. А он изредка проводил с ними время, но забывал о них, выйдя за порог. Он даже не помнил, как их зовут, и уж подавно ему не приходило в голову вывести кого-то из этих красавиц в общество. Свет никогда не видел наложниц своего царя. Вот почему появление Евгении возмутило законных хозяек Шурнапала. Они не хотели вспоминать о том, что еще недавно она была неизмеримо выше их, и видели в ней выскочку, которой мало спальни Алекоса.
Она тоже не забывала свое место. И если мнение других людей ее мало беспокоило, то в глазах Алекоса Евгения предпочитала оставаться всего лишь спутницей его ночей. Она никогда ни о чем его не просила, не капризничала, не обижалась. Выполняла его распоряжения, являясь туда, где он хотел ее видеть, и будто не замечала, что каждый раз невольно оказывается в центре внимания. Она вела себя скромно, не беседовала с его людьми, если они сами к ней не обращались, и не утомляла приказами его слуг. Царь не знал об этом, но Бахтир мог бы рассказать ему, что за место при госпоже слуги дрались чуть ли не с кулаками. Алекос щедро платил ее людям, и потом, госпожа Евгения все же олуди, а ее доброта и внимательность и не снились другим дамам. Все сразу узнали, что она вылечила начальницу гарема и назвала двум женщинам пол их еще не рожденных детей. Сила и красота олуди перешли, казалось, и на ее служанок. Не прошло и трех месяцев, как все они нашли достойных женихов, и скоро их место при Евгении заняли аристократки. Знай об этом Алекос, он бы от души посмеялся. Но великий царь не интересовался такими мелочами. Собственно, и для Евгении у него было не так уж много времени. Даже если он никуда не уезжал из Шурналапала, его дни и ночи были заняты встречами и работой в лаборатории. Тем не менее он заметил, что разговор с Евгенией бывает подчас полезней, чем со сподвижниками, прошедшими с ним полмира. В чем-то она понимала его лучше. Нередко после длительных любовных баталий они до самого утра беседовали: он расспрашивал о мире, из которого она пришла, а она, как могла, описывала технику, оружие, транспорт двадцать первого века. Только сейчас она поняла, как мало из этого сохранилось в ее памяти. Евгении казалось, она все помнит, но ей постоянно не хватало слов, чтобы восстановить свои воспоминания, а те, что к ней вернулись, оказывались сглаженными, отлакированными временем и имели мало общего с действительностью.
28.
