Ева вскочила. Подбежав к Змею, звонко чмокнула его прямо в опешивший нос, метнулась к барашку, обняла руками за шею и потянула внутрь Сада.
– Ну, миленький… ну, беленький… ну, пожалуйста… – приговаривала она, пытаясь утянуть за собой упрямое животное, – пойдём внутрь, там травка есть, видишь?
Баран с ненавистью посмотрел на Змия, но сделал шажок… и ещё один… и ещё. Неохотно, поминутно останавливаясь и оглядываясь, он все же пошёл за Евой мимо порушенных Врат, мимо улыбающегося Врага, в объятия шёлковой духмяной травы.
– И Царссство Бошшие придёт к вам! – возгласил Змий и заскользил по тропинке к любимому Древу, бормоча: – Нишшто так не утомляет, как детсские каприссы, и не развлекает, как нарушшение усстановленных правил!
Уже задрёмывая на ветках под смех Евы, кормившей Агнца с ладони травой и лепестками цветов, Змий вдруг поднял голову и внимательно посмотрел на воротца.
– Вххходит… и выххходит! – констатировал он и затрясся в беззвучном хохоте так, что чуть не сверзнулся с Древа. – Выххходит!..
Розовобокий, наливающийся ароматом и соком плод подрагивал на черенке совсем рядом с его мордой.
Две старые табуретки, на ножках которых ещё мерцала звёздная пыль, были поставлены под раскидистым платаном, чья крона шелушилась золотом и серебром, а нефритовые листья пульсировали ониксовыми прожилками. В бело‑зелёных пиалах дымился ароматный чай. Дымок взлетал к небесам, змеился промеж травинок, обволакивал золотые рога Агнца, мирно пасшегося на поляне, щекотал Еву под подбородком и настойчиво пытался влезть в нос Трояну. Тот нарочито громко сопел, чихал, закрывал нос хвостом и фыркал.
– Оссподи! – трубно возгласил он, наконец, и уткнул морду в Яблоко Познания, бока которого уже чуть загорели багрянцем. – Что за траву вы сссаварили?
– Не нравится, ползи – погуляй! – мрачно констатировала Птица, крылом, вовсе не похожим на альбатросье, подхватывая чайник и разливая кипяток. – Нюхают тут всякие…
Когда пиалы были наполнены до краёв, Птица подперла белоснежными маховыми перьями клюв и сердито взглянула на черноволосого мужчину, сидящего напротив. Тот выглядел усталым, под глазами залегли тени, морщины на высоком челе прорезались глубже, ибо за каждой скрывалась полная тяжёлой работы страница сотворения мира.
– Не смотри не меня так! – обиделся тот. – Устал. Вселенские потопы, знаешь ли, нелегко даются! Тем более этот был первым, и не было никого, кто додумался бы построить Ковчег!
– Патамушта надо всё по графику делать! – возмутилась Птица. – Сначала мир, потом твари по паре. Посмотри на неё! – острый клюв нацелился прямо между лопаток Еве, собирающей цветы, ещё не съеденные Агнцем. – Вот, что это такое? Дитя неразумное! Ей до пубертатного периода, как мне до откладывания яиц! А ведь надо будет детей рожать!
– Вырастет, – вздохнул Отец и тоже посмотрел на ребёнка. В глазах его плескалась любовь. – Смотри, у неё волосы уже ниже лопаток. Такая красавица вырастет!
– Блондинка вырастет! – буркнула Птица. – А рожать ей от кого? М?
С Древа долетела неожиданная тишина, остановившая дрожь драгоценных листьев и полёт бабочек, мерно жующие божественные челюсти Агнца и ласку босых девчоночьих ножек, подаренную траве.
– Среди нас шпион! – заворчала Птица. – Глянь, Отец, на виртуальное ухо Диавола! Аж, облака потемнели. Нет, в такой обстановке работать нельзя! Щас!
Белое крыло накрыло мир колпаком. На миг сверкнуло золотым и лазоревым, и вот уже вместо травы делил пространство надвое песчаный берег. За спиной сидящих простиралась степная пустота, а до самого горизонта развернулось синим гудящим колоколом неспокойное полотно Океана. Ибо разговор был конфиденциален.
– Это ты во всём виноват, Отец! – Птица назидательно потрясла крылом перед носом собеседника. – Надо было канонически зачинать… тьфу, начинать! С самца надо было! И что мы теперь делать будем?
Проснувшиеся пенные щенки принялись преданно лизать мужские ступни и голени, и красные перепончатые лапы.
– Вот! – Птица ахнула на колени мужчины невесть откуда взявшуюся корявую книгу в коричневом переплёте, от которого явственно пахло старой кожей. – Читай! Тут чёрным по белому пером (моим, между прочим) написано – про ребро, про операцию, про трансплантацию в глину. Откуда оно вырезано? Видишь писано – из А‑да‑ма! А у нас что получается?
Мужчина виновато покосился на Птицу, а потом вдруг вспомнил лукавые голубые глазёнки, ямочки на щеках и звонкий смех маленькой девчушки. И в низких свинцовых облаках показалась прореха, плеснула горстью солнечный свет, в котором каждая пушинка в оперении Птицы заиграла тончайшей золотой проволочкой.
– Я что‑нибудь придумаю, Дух! – Отец потёр колени и тяжело поднялся. – Зуб даю. Змеиный!
– Зачем это мне такая инфекция? – изумилась Птица и потянула книгу под крыло, бормоча. – Вначале было слово… слово превратилось в книгу… книга превратилась в веру… вера превратится…
– …В слова… – грустно закончил Отец. – Когда‑нибудь. Но это я ещё не придумал!