Итак, механизмы, на которых основана действенность символической власти, опираются на схемы восприятия, оценки и действия, составляющие часть габитуса. Эмоции, обусловленные габитусом униженных, невозможно устранить только волевым усилием, основанным на пробуждении сознания. Отсюда следует, что символическая революция, которая является целью феминистского движения, не может сводиться к простому изменению сознания и воли.
Но и «мужчины также являются пленниками и тайными жертвами господствующей системы представлений» [Bourdieu, 1998. P. 55]. Габитус гегемона ведь не дается от рождения, но формируется в ходе длительной работы социализации, направленной на то, чтобы всячески отличать себя от противоположного пола. И прежде всего – подчиняться императиву «мужчина должен быть мужчиной», что означает обязанность следовать определенному кодексу мужской чести и достоинства, т. е. постоянно доказывать, что он действительно мужчина. Быть мужчиной оказывается чем-то вроде быть благородного происхождения. Императив мужской чести должен направлять все мысли и поступки человека, быть в нем сильнее любых других побуждений. «Мужская привилегия оказывается, таким образом, ловушкой, обрекающей на постоянное напряжение и постоянное, иногда доходящее до абсурда усилие… в любой ситуации доказывать свою мужественность» [Ibid. P. 56], предполагающую сексуальную и социальную продуктивность, а также постоянную готовность к борьбе и применению насилия (это демонстрируют современные ритуалы инициации, прежде всего в школе и в армии – «дедовщина»).
Недостижимый идеал мужественности оборачивается ощущением собственной полной уязвимости, что подталкивает мужчин с особой страстью упражняться в занятиях, связанных с насилием (спорт, драки, дуэли, война), а оборотной стороной этого долженствования оказываются страх и тревога, которую внушает мужчинам женское начало: женщинам постоянно приписывают дьявольскую хитрость, козни, колдовство и пр. Мужской кураж как проявление рискованного проявления бесстрашия является оборотной стороной страха перед женским началом, и прежде всего – в себе самом.
В современных западных обществах мужская гегемония отнюдь не кажется самоочевидной, однако механизмы, на которых она основывалась, продолжают функционировать.
Мир современного человека полон знаков, непосредственно указывающих на то, что д
С помощью подобных знаков в семьях делаются выводы о том, например, какое образование и профессия лучше подходят для девушки. А гармония между габитусом и социальной структурой способствует тому, что женщины сами свободно выбирают в качестве призвания роли, требующие умения подчиняться, гибкости, уступчивости, самоотверженности и самопожертвования [Bourdieu, 1998. P. 65].
Конечно, в современном мире перечень «женских» профессий расширяется. Однако исследователи уже отметили, что феминизация любой профессии уменьшает ее престиж и желательность. И в современном обществе «быть мужчиной» кажется честью и чем-то вроде принадлежности к знати. Одно и то же дело может считаться важным, трудным и требующим высокой квалификации, если его выполняет мужчина, и мелким, незначительным, если его выполняет женщина. Достаточно вспомнить о разнице между поваром и поварихой, портным и портнихой, чтобы понять, что когда мужчина берется за женскую работу, ее статус меняется и она тем самым словно облагораживается и преображается. И если статистика показывает, что квалифицированной работой чаще заняты мужчины, а неквалифицированной – женщины, то причина этого до известной степени лежит в том, что труд рассматривается как квалифицированный, если его выполняют мужчины, ибо они «все квалифицированы по определению» [Ibid. P. 67].
В результате длительного воздействия подобных установок женщины в конце концов начинают видеть свое призвание в менее квалифицированной и менее значительной работе. А понятие «высокий пост» имеет очевидные мужские коннотации. Женщины выглядят не подходящими для таких постов, потому что требования к лицам, их занимающим, определены мужчинами для мужчин.
