Мужская гегемония существует на протяжении веков, оказываясь независимой от смены экономических или политических структур. В силу длительности она и выглядит как природная данность. Поэтому столь нужны и важны конкретные исследования, способные показать действующие в истории механизмы, постоянно воспроизводящие структуру мужской гегемонии. Наиболее существенный вклад в закрепление этих механизмов вносят основные институты социализации – семья, церковь, школа, а также государство. Хотя в разные эпохи степень их воздействия различна, возникающее всякий раз специфическое сочетание их с другими таково, что мужская гегемония сохраняется неизменной. Так, церковь традиционно формирует негативный образ женщины и поддерживает андроцентрическую систему ценностей. Школа прививает ученикам представления о мужских и женских занятиях (ныне дихотомии мужское / женское соответствует дихотомия строгих / нестрогих наук). Но основным институтом, в котором формируется габитус девочек и мальчиков, а девочкам прививают доминирующую схему восприятия, является семья.
И в традиционном обществе, и в наше время семья выполняет функцию накопления и сохранения символического и социального капитала, который всегда был тесно связан с женщинами. И если обмен женщинами ушел в прошлое, то заключение брака по-прежнему остается одной из важнейших форм приобретения символического и социального капитала. Даже сейчас, когда женщины, как правило, вступают в брак по собственному выбору, сохранение этого вида семейного капитала по большей части остается их функцией. Внешний вид супруги, ее косметика, модная одежда, манеры наилучшим образом демонстрируют социальное положение мужчины («женщина – лицо фамилии», говорят немцы) и могут существенно повлиять на приобретение и поддержание полезных социальных связей. Внутри семьи женщина выполняет функцию не только биологического, но и социального воспроизводства, в частности, именно ее стараниями сохраняется социальный капитал родственных связей: поздравительные открытки к праздникам, телефонные звонки по случаю всевозможных событий, обмены подарками, торжественные семейные обеды по определенным поводам являются заботой женщины, как и поддержание отношений с родней мужа. Это ее занятие, несмотря на его принципиальную важность для социального статуса мужчины, не замечается и не ценится, а нередко даже осуждается как «женская болтливость» (разговоры с родственниками, особенно пожилыми, по телефону).
Символическое насилие осуществляется благодаря тому, что терпящий насилие разделяет ту же схему восприятия, систему символов и ценностей, что и осуществляющий насилие. Примером тому является состояние постоянной неуверенности и всевозможных переживаний относительно собственного тела, столь характерное для женщин, которое указывает на их символическую зависимость от мужчин, поскольку женщины оценивают собственное тело с позиций доминирующих схем восприятия. В результате женщины воспринимают сами себя как объект, существующий для других. Постоянная женская тревожность и неуверенность заставляют ее искать одобрения во взгляде другого, более авторитетного и уверенного в себе. Так формируется специфический женский опыт «существовать – значит быть замечаемой». Можно сказать, что благодаря существованию механизмов символического насилия в обществе угнетенные в существенной мере сами подвергают себя насилию, несправедливости и угнетению. Но это неизбежно, потому что угнетенные не имеют иной схемы восприятия, кроме той, которая обща им и угнетателям.
Мужская гегемония воспроизводится при историческом самовоспроизводстве социальных структур благодаря тому, что сами женщины воспринимают андроцентрическую картину мира как нечто естественное и само собой разумеющееся. Причем, как подчеркивает Бурдье, неправильно описывать это (в марксистских терминах) как «ложное сознание» или, используя феминистскую терминологию, как «предрассудок», ибо дело тут далеко не только во мнениях и представлениях, которые можно было бы изменить разъяснениями или пропагандой. Именно мужская гегемония формирует определенный габитус женщины, воплощенный как в ее теле, так и в ее интеллекте, формируя определенные интересы. Тогда оказывается, что самые серьезные вещи – политика, экономика, власть, технология, электроника, точные науки – это «не женское дело», женщин они по определению не должны интересовать.
Любовные чувства свободны и непредсказуемы, тем не менее оказывается, что и они демонстрируют общие закономерности, объяснимые социальными факторами. Интимные чувства – это продукт не только спонтанного выбора, но и бессознательного приспособления к возможностям, открываемым объективной социальной реальностью, так что «любовь является в какой-то мере amor fati, т. е. любовью к своей социальной судьбе» [Bourdieu, 1998. P. 43].
