Окраска листьев и плодов приобретает большую живость. Кажется, что захоти кто сорвать их, они тут же заголосят. Тёмно-синие ягоды винограда напоминают собой головки нот. Тёмные головки ягод густо налиты песнями жнецов.
Осенью всё тянется к речи: кажется, сама тишина подпевает между песнями жнецов.
Зимой тишина становится видимой: снег - это обретшая очертания тишина.
Пространство между небом и землёй объято тишиной; они всего лишь край снежного безмолвия.
Снежинки встречаются в воздухе и падают вместе на землю, уже всю белую от тишины. Тишина встречается с тишиной.
По краям улицы безмолвно стоят люди. Человеческий язык присыпан снегом тишины. Тело, застывшее в тишине словно столб - единственное, что осталось от человека. Тишина перетекает между замершими людьми.
Тишина сопровождает время, и она же задаёт время. Его спокойствие исходит из тишины, заключённой в нём. Но звучание измеримого времени, ритмическое биение времени - утоплены в тишине.
Тишина раздвигает время.
Когда тишина настолько превосходит время, что время совершенно растворяется в ней, тогда время замирает. И тогда нет ничего кроме тишины - тишины вечности.
Когда во времени больше не остаётся тишины, шум его несущегося потока становится различимым для слуха. И тогда больше нет времени, но есть лишь стремительность рвущегося потока. Люди и вещи тогда словно бы вовлечены в стремительный поток движения времени, больше не являющийся самостоятельным, но ставший составной частью самого времени. Люди, вещи и время состязаются друг с другом в гонке и существуют лишь как соперники в этой гонке - "в гонке со временем" и в гонке времени с людьми и вещами.
Не будь тишины во времени, не было бы ни прощения, ни забвения. Как время входит в тишину, так же вместе ним входит и всё, что случается во времени; следовательно, тишина, присущая времени, ведёт человека к прощению и забвению.
Когда тишина полностью поглощает в Вечности время, не остаётся больше ничего кроме великого забвения и прощения, ибо Вечность пронизана великой тишиной, в которую падает и исчезает всё, что когда-либо случалось.
Да, дух стоит выше времени и выше тишины, скрытой во времени - именно дух обуславливает забвение и прощение. Но духу легче даётся прощать и забывать, когда во времени он встречает тишину: тишина напоминает ему о Вечности, которая по себе есть великое безмолвие и прощение.
Ребёнок подобен маленькому холмику тишины. И на этом маленьком холмике тишины вдруг возникает слово. Когда дитя изрекает первое своё слово, холмик этот становится ещё меньше. Словно по волшебству он проседает под тяжестью слова, и слово при этом стремится выглядеть важным.
Это так, словно с этим звуком, обронённым из детских уст, ребёнок стучится в двери тишины, и тишина отвечает: Вот она я - Тишина; я пришла со словом для тебя.
Слову непросто выйти из тишины ребёнка. Подобно тому, как ребёнка ведёт мать, так же и тишина подводит слово к детским устам и крепко держит его, отчего каждый слог поодиночке должен отделяться от тишины. В детских словах больше тишины, чем звука, и больше тишины, чем настоящего языка.
Изрекаемые ребёнком слова текут не по прямой, но по выгнутой линии, словно они замышляют снова свалиться в тишину. Медленно держат они свой путь от ребёнка к другим людям и, прибыв на место, ещё немного колеблются: остаться ли им там или же вернуться в тишину. Ребёнок следит за своим словом так же, как он смотрит за полётом мяча в воздухе, чтобы увидеть вернётся ли тот или нет.
Ребёнок не способен заменить слово, с таким трудом выведенное из тишины, на другое слово; даже местоимением не может заменить его. Ибо для ребёнка каждое слово возникает как бы впервые, а всё, что впервые, что совершенно ново, то естественным образом не желает быть заменённым чем-либо ещё.
Ребёнок никогда не говорит о себе как о "Я", но обязательно скажет своё имя: "Андрюша хочет...". Детям кажется, что они пропадут, если вместо своего имени назовут местоимение, т.е. вместо имени, только что со словом вышедшего из тишины и пребывающего в мире впервые.
Детский язык поэтичен, ибо это язык начала вещей, а значит - язык первичный и непосредственный, так же как первичен и непосредственен язык поэтов. "Луна сломалась", говорит ребёнок про молодой месяц. "Отнесём её маме, чтобы она починила".
Детский язык мелодичен. Слова, робко вышедшие из тишины, укрываются и защищают себя в его мелодии. В словах ребёнка больше мелодии, чем содержания.
Кажется, что тишина накапливает собственные запасы внутри ребёнка для шумного мира последующих лет, когда ребёнок уже станет взрослым. Взрослый, сохранивший в себе не только остатки детской речи, но и детской тишины, способен доставлять радость другим людям.
Язык ребёнка - это преображённая в звук тишина. Язык же взрослого - звук, ищущий тишины.
