Когда крестьянин косит, сеет или доит, то движения его остаются каждый раз одними и теми же. Совершаемые им действия так же явственны, как и дом, в котором он живёт, или растущее в поле дерево. Неизменный порядок повторяемых движений поглотил в себе весь шум работы, и работа крестьянина погружена в тишину. Ни в каком ином призвании упорядоченность повседневного труда не проступает столь явственно и очевидно, сколь в крестьянском труде.
Крестьянин продвигается вслед за плугом и лошадьми... Все поля мира распластались под его плугом, под поступью крестьянина и его лошадей. Движения крестьянина, лошадей и плуга не зависят от языка, поскольку никогда они из него и не выходили, словно крестьянин, перед тем как выйти в луга, вовсе не говорил: "Сейчас я отправляюсь пахать поле"; и вообще - словно человек ни разу и слова не обронил о полях, лошадях или пахоте, ибо движения крестьянина стали подобны бесшумному пути звёзд на небе.
Крестьянин движется так медленно, что кажется, звёзды движутся вместе с ним и их пути - пути крестьянина и звёзд - бесшумно пересекаются в тишине.
Зерно, обильно просыпающееся из ладони крестьянина в разверстую землю, напоминает звёзды, щедро усеивающие собой Млечный Путь. Зёрна и звёзды совместно сияют в дымке и лёгком тумане.
Крестьянская жизнь похожа на созвездие тишины на человеческом небосводе.
Поскольку вся крестьянская жизнь обрела упорядоченный характер, она вышла за рамки остальной человеческой жизни и связана в большей мере с порядком природы и внутренней жизни, чем с людьми, пребывающими вне мира тишины и упорядоченности.
Порой, когда крестьянин ступает по раздолью поля вслед за быком и за плугом, приближаясь навстречу горизонту - туда, где небо соприкасается с землёй - кажется, что в следующий же миг небосвод примет в себя крестьянина вместе с его быком и плугом, дабы тот, словно одно из созвездий, пропахал небесную твердь.
Крестьянин - звено в цепи поколений - как предыдущих, так и последующих - так что поколения прошлого, так же как и ещё не рождённые поколения будущего, пребывают вместе с ним в тишине. Человек любого другого образа жизни, отличного от крестьянского, не только навязчивей крестьянина, но и более вовлечён в настоящее и больше отрезан от прошлого и будущего, он больше отрезан от тишины.
Когда крестьяне шумят на своих празднествах, то они словно бы пытаются вырваться из объятий тишины, и для этого им необходимо прилагать усилия.
Взгляните на движения крестьян на старинных картинах голландских мастеров. Движения их лиц и конечностей суть движения людей, только что восставших из тишины, яростно отряхивающих с себя весь мир и спокойствие, и сквозь слёзы и смех производящих одномоментно все только возможные движения, на кои способны их лица и конечности - всё, о чём они позабыли в тишине.
Крестьянин, сидящий вечером с женой перед домом - оба погружённые в затянувшуюся тишину... Вдруг из уст одного или другого в тишину роняется слово. Но тишина не нарушена: слово как будто лишь постучалось, чтобы удостовериться, что тишина всё ещё тут, и снова отступило назад. Или же оно появилось лишь с тем, чтобы тишина предстала во всём своём величии; это последнее слово, бегущее за остальными - уже прозвучавшими и сгинувшими, запоздалое слово, принадлежащее больше тишине, чем языку.
Это безмолвие крестьянина вовсе не значит потери языка. Напротив: в подобном состоянии тишины человек возвращается к началу времён, когда он ждал от тишины дара слова. Он словно раньше и не владел словом; оно словно давалось ему теперь в первый раз. Первое слово опять появляется - но не из человека, а из тишины.
Слово, срывающееся вверх с просторов тишины, подобно человеку, взмывающему ввысь с уровня земли. Но сегодня только у крестьянина сохранился этот изначальный уровень тишины. Крестьянин, взмывающий вверх с полей, соответствует изначальному уровню тишины, из которого возникают человеческие слова.
