Воздух в центре круга загустел и с натугой шел в легкие. Внутри меня бушевал пожар, я исходил потом изо всех пор и плавился, как свечка. Мысль о том, что вампир, возможно, решил просто избавиться от нас таким изощренным способом, озарила Динеша одновременно со мной. Я прочел ужас в его глазах – тот же ужас, что заставил бешено колотиться мое сердце. И тут это случилось. Саттардец стал прозрачным. Сквозь его призрачное тело я увидел стефов, во главе с ассистентом Диего врывающихся в шатер, разевая пасти в беззвучном крике. Один из вечных мечей ткнулся в район живота, пронзая насквозь… пустоту. Ибо я уже плыл против течения в непроницаемом черном потоке, круглый и чуть вытянутый к концу, как капля, пытающаяся подняться к истоку реки, которая когда-то дала ей жизнь. Все мысли, воспоминания и ощущения исчезли, кроме одного – желания пробиться, во что бы то ни стало двигаться дальше, вверх, вверх, несмотря на тянущую книзу тяжесть, несмотря на свинцовую боль…
Я вынырнул на поверхность и тут же сгруппировался. Это было очень кстати – переход вынес нас на скалы, жесткие и покрытые мелкими камушками, больно впивающимися во все места. Я активно задышал, наслаждаясь тем, что воздух снова свободно наполняет грудь, да еще и пряно пахнет нагретыми солнцем травами. Динеш блевал с обрыва – сказывалось отсутствие опыта. Ла Керт всматривался в небо и гладкую водную поверхность, простиравшуюся под нами. Каиса, остров исуркхов, оказался скоплением скал, брошенных в Моррэй – гигантское, местами заболоченное озеро, покрывавшее эту грань Запада. К счастью, наше появление прошло незамеченным, по крайней мере, никаких черно-белых крыльев в небесах не обнаружилось. Зато я выяснил, что небо нового для меня мира полыхает красивейшими закатно-розовыми тонами, хотя, по словам нашего проводника, до захода солнца оставалось еще несколько часов.
Теперь Ла Керт копошился в укрытом полумраком конце пещеры, откуда подозрительно почавкивало и похрустывало. Я старался не обращать внимания на звуки: вампир ужинал пойманными им летучими мышами. Местный панк предварительно спросил, не возражают ли ди-существа, если он очистит нашу трапезу от крови не совсем обычным образом. Я просто кивнул – аппетита у меня все равно не было, по крайней мере такого, чтобы мышей лопать. Динеш же согласился только при условии, что Ла Керт проведет свою процедуру как можно дальше от наших глаз.
Я чуть отодвинулся от костра: ноги саттардца после целого дня в сапогах пахли отнюдь не розами. Тянуло в сон: длинный, полный событиями день и путешествие между мирами совершенно меня вымотали. Я знал, что надо отдохнуть, что нам, скорее всего, предстоит ночной переход, а может, и что похуже, но сомкнуть веки боялся. Как только глаза закрывались, перед ними начинал снова и снова прокручиваться один и тот же фильм: красный дождь падает на бледное запрокинутое личико незнакомой девочки, бьется в судорогах в алой луже ее мать, белки меж мокрыми ресницами чуть поблескивают, неподвижные, как перламутр в глубине мертвой раковины…
Я смотрел в огонь, наблюдая за языками пламени и полетом искр под потолок пещеры, где заклинание Ла Керта заставляло их исчезать вместе с дымом. Я надеялся, что понимание того, чему я стал свидетелем, придет, что меня озарит, так же как вспышки огня освещали порой даже самые темные закоулки пещеры; события выстроятся в причинно-следственную цепь, и все обретет смысл. Но этого не происходило. Я пытался думать о чем-то другом, кроме алого дождя, алых луж, тел в них… Наконец, мне это удалось. Мысли поменяли цвет и начали кружить вокруг кошки – толстой белой кошки с черными пятнами.
Это случилось тем единственным летом, которое я провел вместе с Вовкой в Толмачево. Мне было девять, родители разводились. Мама приняла приглашение Вовкиной бабушки и с тяжелым сердцем сбыла меня с рук. Именно бабушка предложила нам утопить соседскую Маруську. Кошка раздражала ее всем: пятнами, делавшими животное похожим на фарфоровую копилку, коротким, утолщавшимся к заду корпусом, морковкообразным куцим хвостом, плодовитостью и наглым флиртом с окрестными котами, непонятно по какой причине западавшими на эдакую уродину. Решающим преступлением, определившим Маруськину судьбу, стало ее обыкновение проводить свадьбы в саду Ксении Петровны и котиться в сарайчике у веранды.
Предварительная разведка показала, что ничего не подозревающая соседка Валентина Андреевна отправилась по магазинам. Приманить Маруську на кусок колбасы и накрыть ведром не составляло труда. Добавив в посудину обломков кирпичей и завязав все тряпкой, мы задами отправились к речке. На пути меня распирало от гордости и бурлящей радости: я выполнял важное поручение и впервые обладал тайной, связавшей меня одновременно с лучшим другом и со взрослым. В то же время что-то дрожало и обрывалось внутри: мне казалось, что нас вот-вот остановят, что кто-нибудь из встреченных дачников спросит, что у нас в ведре, куда мы его тащим, и все выйдет наружу. Но ничего не происходило.
